Welcome to Beatles Online!


Глава первая

Мне довелось наблюдать водоворот событий и не потонуть в них...
Синтия Леннон Бассанини Твист

1

У нее перехватило дух, когда она их так застала. О, она ждала этого долгие годы, почти надеясь, что это случится, но все же, когда Синтия Леннон вернулась домой после двухнедельного путешествия по Греции теплым солнечным майским днем 1968 года и увидела, как ее муж и маленькая японка-художница по имени Йоко Оно в банном халате завтракают, она лишилась дара речи. Она попыталась сказать что-нибудь остроумное, не теряя присутствия духа, но как только открыла рот, то поняла, что не может даже дышать. И не потому, что удивилась при виде Йоко Оно, просто это было так ужасно, так жестоко.

Около 4 часов дня Синтия Леннон и ее спутники прибыли в Кенвуд, дом в стиле псевдотюдор стоимостью 70 000 фунтов, который Джон приобрел 4 года назад в Уэйбридже — пригороде, где жили банкиры, находящемся в 40 минутах езды от Лондона. Синтия ненадолго уезжала вместе с Дженни Бойд, сестрой Патти, жены Джорджа Харрисона, и одним из ближайших друзей Джона, «электронным чародеем» Волшебным Алексом.

Когда они втроем прибыли на такси из аэропорта, ворота не были заперты, при входе горел свет, и Синтии не пришлось воспользоваться карточкой с кодом, чтобы открыть дверь.

В прихожей драпировки были опущены, свет выключен. Синтия и ее друзья остановились на минуту и прислушались. В доме было необычно тихо. Не слышно было ни Джулиана, 5-летнего сына Синтии, ни миссис Джарлет, экономки, ни самого Джона. Синтия подошла к лестнице, ведущей в спальню, и крикнула: «Эй! Где вы? Есть кто-нибудь дома?» — но ответа не последовало. Взглянув на Дженни и Волшебного Алекса, она пожала плечами и, спустившись по четырем ступенькам, вошла в ярко освещенную гостиную. Комната выглядела не как гостиная поп-звезды в зените славы, а как комната отдыха обладающего вкусом преуспевающего маклера. Полы покрывал толстый черный шерстяной ковер, обстановка состояла из двух диванов лимонного цвета и двух таких же кресел. Диваны стояли друг против друга, между ними — кофейный столик из итальянского мрамора, похожий на огромное пирожное, покрытое глазурью. На полках и на столе были расставлены всякие антикварные вещицы, которые покупала мать Синтии Лилиан Пауэл, проживавшая поблизости и часто наведывавшаяся к дочери и зятю. Джон так не любил свою тещу, что ежедневно давал ей по 100 фунтов на поиски антиквариата, лишь бы избавиться от нее.

И все же, несмотря на все усилия, комната выглядела неуютно и была похожа на мебельный магазин. Синтия и Джон никогда не любили ее. Большую часть времени они находились в другой части дома, в маленькой уютной солнечной комнате, очень милой, с огромными окнами, из которых открывался вид на кирпичную террасу, ведущую к бассейну. Дно бассейна украшал огромный мозаичный зеленый глаз, взирающий на дом. Солнечная комната была заставлена мебелью и аксессуарами рок-звезды. Вдоль одной стены располагались белая стенка и секретер со стереоаппаратурой, журналами и книгами по спиритизму и искусству. На одной дверце секретера Джон прикрепил рекламную вывеску «Молоко полезно». На верхней полке были расставлены черные кубические, таинственно мерцающие светильники, стены украшали постеры и карикатуры Джона в рамках и наиболее значительные цитаты из написанных им двух книг и одной пьесы. Диванчик канапе с коричневыми подушками был слишком коротким для Джона, и он не мог на нем удобно вытянуться, но именно там его и можно было обычно найти с книгой или журналом, обычно, но не сегодня.

«Джон! Ты здесь?» — позвала Синтия из пустой солнечной комнаты. Ей показалось, что из кухни раздался сдержанный смех. Встревоженная, она прошла через обшитую дубом дверь взглянуть, кто там.

Джон в халате стоял перед ней, в левой руке он держал чашку с горячим чаем, а в правой зажженную сигарету «Ларк». Йоко Оно сидела за кухонным столом спиной к двери. Она даже не потрудилась обернуться, но Синтия узнала ее по гриве черных волос, спадающих на плечи. Белая современная, хорошо оборудованная кухня была завалена грязной посудой и объедками и выглядела так, словно хозяева долго в нее не заходили. Шторы опущены, свет приглушен.

«А, привет»,— сказал Джон, нарушая молчание. Он спокойно отхлебнул чай, в то время как Синтия всматривалась в его глаза, пытаясь найти ответ. Он выглядел таким усталым, будто всю ночь пьянствовал и совсем не спал. Его долговязая фигура была заплывшей (результат употребления наркотиков), волосы спутаны и тусклы, и весь он казался каким-то недомытым. Под тонкой круглой оправой очков черные круги, под глазами появились мешки.

Наступила долгая пауза. Наконец Йоко Оно повернулась к Синтии. На ее лице не было и следа замешательства, не было даже намека на желание извиниться или объяснить происходящее. Невероятно, чтобы любовь Джона завоевала эта мрачная, неулыбчивая тридцатишестилетняя женщина с бледным продолговатым лицом и, мягко говоря, небезупречной фигурой, далекой от того, что можно назвать секс-символом. В довершение ко всему она была замужем, и у нее была шестилетняя дочь. Глядя на Йоко, Синтия вдруг заметила, что на ней не просто халат, а ее, Синтии, халат. «А, привет»,— произнесла холодно Йоко. И снова наступило молчание, лишь на лице Джона медленно проступила сардоническая усмешка. Казалось, он ждет, чтобы Синтия заговорила первой. И в этот сюрреалистический момент она решила вести себя так, как вела всегда, оказываясь в диких ситуациях, в которые попадала с битлами все эти годы,— как будто ничего необычного не происходит. Будто со стороны она услышала, как произносит маленькую речь, приготовленную в самолете: «Мы бы хотели поехать куда-нибудь пообедать. Завтрак у нас был в Греции, ланч в Риме, и мы подумали, что здорово будет пообедать всем вместе в Лондоне. Вы с нами?»

Когда слова слетели с ее губ, она пожалела о сказанном. Джон пристально смотрел на нее недобрым взглядом. На секунду она испугалась, что он может сказать что-нибудь грубое, как делал всегда, не задумываясь. Она молилась, чтобы он не унизил ее еще больше перед Йоко. Но он только буркнул: «Нет, спасибо».

Она развернулась и выбежала из кухни. Прошлась по комнатам, собирая вещи, чтобы упаковать их, бесполезные вещи, напоминавшие о замужестве. Это были фотографии, на которые она никогда не захочет смотреть, приглашение на вечеринку, о которой она хотела бы забыть. Пока Дженни и Волшебный Алекс ждали ее в холле, она быстро поднялась по центральной лестнице на второй этаж и спустилась в холл, а оттуда в спальню размером с половину теннисного корта, с полками от пола до потолка и стенными шкафами с ее и его вещами. Там стояла широкая кровать, на которой бесконечно долгими ночами она ждала возвращения Джона и в конце концов засыпала одна. По пути в холл Синтия споткнулась о тапочки Йоко Оно, аккуратно выставленные за дверь гостиной, и впервые за все время расплакалась. Слава Богу, подумала она, что они хоть не спали в ее постели.


2

В глубине души, не признаваясь в этом даже себе, она знала, что их брак был обречен с самого начала. С того самого дня, как они познакомились, Джон сражался со своими демонами и чудовищами, и она мало чем могла ему в этом помочь. Слава и успех обернулись иронией. Мать и отец предали его, Пол предал его, Махариши предал его, и она сама отчасти давным-давно предала его. Она видела, как эти ненасытные пиявки напитывались его энергией и деньгами, как высасывали из него все, без остатка. Последние несколько лет она стояла в стороне, а он барахтался в штормовом море наркотиков. В свои двадцать восемь лет Джон был уже сложившимся наркоманом, за исключением очень коротких и редких периодов жизни. С того дня, как они встретились, он постоянно находился в состоянии алкогольного опьянения или наркотического транса. В Кенвуде на полке в солнечной комнате стояли белая фармацевтическая ступка и пестик, с помощью которых он смешивал различные комбинации наркотических средств, барбитураты и психоделики. С помощью некоторых препаратов он на несколько недель погружал себя в состояние такого глубокого транса, что переставал видеть какие-либо краски, лишь черный и белый цвет. «Что касается меня,— писала Синтия,— все началось с того момента, когда в нашу жизнь пришли гашиш и ЛСД». Но не наркотики отняли у нее Джона, а другая женщина.

То, что этой женщиной оказалась чокнутая японка, явилось для Синтии ошеломляющим открытием. Насколько она помнила, женщины всегда гонялись за Джоном, или его кошельком, или его славой. Женщины были разными — от примитивных шлюх до кинозвезд и писательниц. Несколько недель назад Джон признался в дюжинах измен за восемь лет женитьбы, ни об одной из которых она не подозревала. В этот список побед, по его словам, входила исполнительница фольклорных песен Джоан Баэз, английская актриса Элеонора Брон, журналистка «Ивнинг Стэндард» Маурин Клив, американская поп-певица Джеки Де Шеннон, а также, по его подсчету, было еще около трехсот других девушек в различных маленьких и больших городах мира, и казалось, что никто не сможет надолго задержать его внимание. Пока не появилась Йоко.

В Йоко Оно было что-то такое, чего не было в других: ее настойчивость граничила с навязчивостью. В ней совмещались упорство и нахальство, она постоянно бродила поблизости, как привидение. К этому времени уже все в доме ее опасались. После того, как они с Джоном встретились на художественной выставке, от нее невозможно было избавиться. Синтия всегда полагала, что первой ошибкой Джона было то, что он материально поддержал Йоко. Получив деньги для своей выставки, она появилась снова, требуя еще. Охранники студии И-Эм-Ай на Эбби Роуд, где ребята записывали свои альбомы, шутили, что она является частью ограды. Однажды Йоко пригрозила, что прикует себя цепью к воротам, если ее не пустят к Джону. Затем началась продолжительная осада Кенвуда. Сначала шли непрекращающиеся телефонные звонки, а после того, как Джон три или четыре раза менял номер телефона, она стала посылать ему дюжины писем. Синтия перехватывала многие из них и, когда они приобрели оттенок горечи и отчаяния, стала прятать, на случай, если Йоко когда-нибудь выполнит угрозу покончить с собой. Однажды она уже пыталась это сделать в Японии, и письма казались искренними. Как рассказывает Синтия, Йоко писала: «Я больше не могу. Ты — моя последняя надежда. Если ты меня не поддержишь, тогда все, я убью себя».

Очень даже живая, Йоко стала лично являться в Кенвуд и поджидать возле дома, пока Джон приедет или уедет. Она простаивала там с раннего утра до поздней ночи, независимо от погоды, всегда в одном и том же старом черном свитере и стоптанных туфлях, такая злобная, что Дороти Джарлетт, экономка, боялась проходить мимо.

Вопиющая бестактность Йоко проявилась однажды в Лондоне, когда она заявилась на лекцию о трансцендентальной медитации, куда пришли Джон с Синтией. После лекции она вышла вслед за ними, проследовала к «роллс-ройсу» Джона и уселась на заднее сиденье между супругами. Синтия и Джон обменивались смущенными улыбками через ее голову, пока шофер не довез ее до Парк Роу, где она жила вместе с мужем. К тому времени, как Йоко доехала до места, Синтия погрузилась в глубокое уныние из-за того, что этой женщине, очевидно, удалось увлечь Джона своими дикими планами. «Может быть, Йоко — это то, что тебе нужно?» — с тревогой спросила она Джона. Джон рассмеялся своим коротким ядовитым смешком: «Она? Да она слабоумная. Это не для меня. Она больная. Мне она не нравится».

И вот теперь, шесть месяцев спустя, она была в Кенвуде, пила чай и выглядела так, словно она хозяйка дома. Пока Дженни и Волшебный Алекс ждали в такси, Синтия сложила все, что могла, в один чемодан и бросилась вниз по ступенькам, забросила вещи в багажник такси, где лежали ее сумки, с которыми она путешествовала. Дженни и Волшебный Алекс уселись рядом с ней на заднее сиденье. Все трое молчали, пока такси отъезжало от Кенвуда. Синтия чувствовала, что она здесь в последний раз. У главных ворот закурила сигарету, а потом прикрыла глаза дрожащей рукой и молча заплакала. Синтия курила и плакала, снова и снова удивляясь, как же мог Джон быть так жесток с ней. И все же она продолжала любить его и пыталась оправдать, веря, что они с Джоном связаны судьбой на всю жизнь, что они всегда будут вместе — до смерти и после нее. Она и теперь верит в это.

Но в тот вечер, когда Синтия застала его с Йоко, вера почти иссякла. Она просидела большую часть ночи с Волшебным Алексом, они пили вино и разговаривали в его комнате за столиком с зажженными свечами. К рассвету было выпито много бутылок вина, и тогда она легла в постель с Алексом и занялась любовью с лучшим другом Джона. Так символично закончились навсегда ее отношения с Джоном.


3

На грани любви и ненависти — именно такими были отношения с Джоном с самого начала. Синтия боялась даже находиться рядом с ним, когда увидела его в ливерпульском художественном колледже. Ей тогда было девятнадцать, а ему восемнадцать. Он был новичком, и за год все в колледже узнали, какой он испорченный. В художественном училище 1958 года, когда всем хотелось выглядеть «богемно» и подражать американским «битникам» в черных свитерах-водолазках и двубортных пиджаках, Джон Леннон играл роль крутого неуправляемого тедди боя*. Синтия наблюдала за ним украдкой, когда по вечерам он влетал в литературный класс в своем длинном твидовом пальто, с обшарпанной гитарой за спиной, близоруко щурясь на мир из-за очков в черной оправе с толстыми стеклами,— высокий, длинноногий, немного нескладный. Из волос он делал кок на лбу — безуспешная попытка походить на Элвиса Пресли, его идола. У него был быстрый и острый, но очень гадкий язык. Он мог беспощадно высмеять кого угодно, и никто — ни учителя, ни студенты — не был застрахован от его убийственных шуток. К несчастью для Синтии, он сидел прямо за ней на литературных занятиях, и от него не было спасения. Он не делал никаких заданий, через слово неприлично выражался, убивал время, рисуя отвратительных детей-уродов и карликов, а пальцы его загрубели от гитары и пожелтели от никотина. Он обращался к Синтии только тогда, когда ему нужна была линейка или ручка, которые он никогда не возвращал, а она его слишком боялась, чтобы спросить. Почти всегда от него пахло перегаром, и, хотя он постоянно курил сигареты, своих у него почти никогда не было.

Синтия Пауэл выросла в Хойлейке, довольно шикарном предместье Ливерпуля напротив Мерсей, в домике с террасой у моря. Она и два ее старших брата получили строгое воспитание, но в семье были сердечные отношения и дети всегда чувствовали защиту. Синтия была хорошей девочкой с красивой бледной кожей, светлыми волосами, яркими голубыми глазами, с приветливой улыбкой и тихим голосом. Она носила строгую юбку и джемпер в тон и встречалась по уик-эндам с одним и тем же мальчиком в течение трех лет, не отваживаясь пойти дальше невинных поцелуев на лестничной клетке. Когда он оставил ее и стал встречаться с другой девушкой, она потратила шесть месяцев, чтобы вернуть его обратно; с этой целью она выгуливала свою собаку по вечерам около его дома и с надеждой смотрела на его окна. Ее отец умер от рака, когда ей было семнадцать лет, а на следующий год она поступила в ливерпульский художественный колледж.

Первые шесть месяцев знакомства Синтия держала Джона Леннона на расстоянии, относясь к нему с большой опаской.

* — Тедди бой — разг.— стиляга, пижон (50-е годы). Тедди — уменьш. от Эдуард; часть молодежи подражала моде короля Эдуарда VII (1901—1910); правление короля Эдуарда VII характеризовалось отходом от строгой викторианской морали.

Возможно, она и вообще не захотела бы с ним ближе познакомиться, если бы не его гитара. Однажды в столовой на первом этаже художественного училища, доедая ленч, приготовленный для нее матерью, Синтия заметила небольшую группу студентов, столпившуюся у стойки буфета. Вместе с подругами она подошла посмотреть, что происходит, и увидела Джона. Он сидел на ступеньке, играл на гитаре и с блаженным видом пел. Очки он снял, и она впервые увидела его глаза. Голос у него был приятный, немного специфический, чуть-чуть в нос, с явным ливерпульским акцентом. В нем звучала скорее мука, чем нежность. Синтия не могла оторваться, она стояла в увеличивающейся толпе и слушала песню за песней, пораженная тем, как Джон Леннон вылезает из своей твердой раковины.

Ее отношение к нему резко изменилось в одно утро, несколько недель спустя, когда, сидя в аудитории через несколько рядов за ним, она увидела, как Хелен Андерсон положила руку Джону на голову и нежно погладила его по волосам. Синтию охватила такая безумная ревность, что она чуть не вскочила со своего места. Уж не потеряла ли она голову? Конечно же, она не могла влюбиться в этого вульгарного грубияна. Но позже, когда после литературных занятий Джон вновь взял гитару и запел, она поняла, что любит его.

На одном из литературных занятий студентов разделили на пары и велели проверить друг у друга зрение. Синтия села так, чтобы оказаться рядом с Джоном. К ее восторгу, результаты проверки показали, что оба без очков почти одинаково слепые. Джон признался, что стесняется носить очки и даже иногда снимает их в кино. К концу лекции они настолько подружились, что стали друг другу кивать при встрече.

Когда Синтия случайно узнала, что Джону очень нравится Брижит Бардо, она решила изменить свою внешность, чтобы понравиться ему. Волосы приобрели бронзовый оттенок и взбились в высокую пышную прическу. Она сменила скромный свитер и прикрывающую колени юбку на черные бархатные брюки и джемпер с большим вырезом, купила накладные ресницы и чулки в сеточку. Через несколько месяцев Синтия уже сама удивлялась, что пьяные в автобусе предлагали деньги, принимая ее за проститутку. И все же Джон совсем не обращал на нее внимания, пока в конце семестра на Рождество не устроили вечеринку. Синтия пришла рано в надежде, что Джон будет там. Она спрятала очки в сумочку и осталась в стороне, стараясь разглядеть его в толпе. Но Джон заявился, когда вечер уже подходил к концу. Он медленно прошел через всю комнату, заговаривая со всеми девушками и перебрасываясь шутками с друзьями. Синтия надеялась, что он подойдет и к ней. От напряженного ожидания ей даже стало плохо. Джон пригласил Синтию на танец. К своему собственному удивлению, она держалась холодно и спокойно. Когда Джон непринужденно предложил пойти вместе на очередную вечеринку, Синтия выпалила: «Мне страшно жаль, но я помолвлена с парнем из Хойлейка». Она и сама не могла поверить, что сказала это, и готова была поколотить себя.

У Джона перекосилось лицо. «А я и не предлагал тебе выходить за меня замуж!» — бросил он зло и ушел, оставив ее на танцплощадке. Однако в тот же день, только позднее, он предложил Синтии пойти с ним и его друзьями в студенческое кафе «Йе Крейк». Синтия взяла ближайшую подругу Филлис Маккензи для «поддержки». Крохотное кафе было заполнено студентами, отмечавшими окончание семестра, и, придя в прекрасное расположение духа, Синтия неожиданно для себя купила Джону и остальным ребятам по нескольку кружек пива. Очень скоро она тоже слегка опьянела, смеялась и болтала, а Джон занимался тем, что поддразнивал Синтию. «Не выражайтесь и не отпускайте пошлых шуток в присутствии мисс Пауэл, пожалуйста,— предупреждал он с наигранной строгостью.— Разве вы не знаете, что мисс Пауэл монахиня?»

В тот же вечер в однокомнатной квартире друга Джона из художественного колледжа после ужина, состоявшего из рыбы с картошкой, она отдалась Джону на грязном матрасе, брошенном среди банок с краской и сохнущих полотен. Эта квартира на Гамбьер Террас, где Джон жил время от времени, стала их приютом, они встречались там при любой возможности.

Очень скоро Синтия поняла, что любить Джона Леннона нелегко. Он был сердитым молодым человеком, и настроение у него постоянно менялось, как правило, в сторону плохого. Он без причины ревновал Синтию к любому мужчине, на которого она просто смотрела, а сам, не задумываясь, флиртовал с другими девушками прямо в ее присутствии. Друзья предупреждали Синтию: «Ты, должно быть, рехнулась. Ведь он псих. От него нечего ждать, кроме неприятностей, ты сама на них напрашиваешься». Но она отвечала, что за его злостью и этой пугающей позой видит другое — легкоранимого, беззащитного маленького мальчика, только бы он поверил, что она пройдет вместе с ним через все — и плохое, и хорошее. Синтия поклялась никогда не покидать его. «Я отчаянно хотела видеть его в мире с собой, ради его блага и моего».


4

Ливерпуль 1958 года не походил на романтическую сказку. Это был хмурый серый город, население которого пережило осаду в годы войны. Поскольку это был один из четырех самых оживленных портов мира с большим наплывом эмигрантов из Уэльса, Ирландии и Китая, шестьсот акров глубоких доков сделали его основной линией военных поставок через Северную Атлантику и, таким образом, главной мишенью для гитлеровских бомб. По вечерам на город обрушивался настоящий огневой ураган, превративший его в груду щебня.

Джон Уинстон Леннон родился во время одной из таких воздушных бомбардировок 9 октября 1940 года в доме своей матери на Оксфорд-стрит. Его рождение явилось результатом продолжительного, но лишь наполовину серьезного романтического приключения. Джулия Стэнли, мать Джона, встретила его отца Фреда Леннона в Сефтон Парке, одном из немногих зеленых оазисов Ливерпуля. Фред был шестнадцатилетним щеголем, за несколько недель до этого покинувшим стены сиротского приюта, в котором вырос. Родители и четыре сестры Джулии очень неодобрительно отнеслись к Фреду Леннону, но Джулия считала, что они хорошая пара. Третья дочь в семье, она была упрямой, жизнерадостной девушкой, с высокими скулами и чертовщинкой в темных глазах. Фред же считал себя паинькой и играл любовные песни на банджо в кафе. Их свадьба отсрочилась больше чем на десять лет, во многом из-за работы Фредди — он был стюардом на океанском лайнере, а также из-за несогласия родных Джулии. Однажды, в декабре 1938 года, отчасти чтобы досадить семье Джулии, они пошли в мэрию и поженились. Вечер провели в кинотеатре в ознаменование события, а потом Джулия отправилась к себе домой, а Фред к себе.

Через два года родился Джон. Фред тогда был в море и к Джулии так и не вернулся. Раз в месяц она ходила в контору пароходства за деньгами, которые он присылал для нее и маленького Джона. Деньги перестали поступать, когда Джону было восемнадцать месяцев. Через некоторое время Джулия отправила Фреду письмо, надеясь на ответ. До нее дошли слухи, что он покинул корабль, но никто не знал, что с ним случилось.

Маленькому Джону было пять лет, когда отец вновь появился, его карманы были набиты деньгами, и он хвастался необычайными приключениями. Фредди заявил, что вовсе не дезертировал, а напился во время стоянки в Нью-Йорке и не успел вернуться на корабль. Его арестовали и посадили в тюрьму на Эллис Айленде, а оттуда отправили на корабль «Либерти», отплывавший в Северную Африку. Удача не улыбнулась ему и на «Либерти», где его обвинили в краже спиртного со склада. Когда корабль наконец причалил в Африке, Фредди бросили в тюрьму на три месяца. Затем он проделал долгое путешествие домой, по пути окунаясь во всякие послевоенные аферы: торговал контрабандными чулками, занимался рэкетом и даже совершил убийство.

Джулию не впечатляли нажитые спекуляцией деньги, она хотела развестись с мужем, подумывая о новом замужестве. Фред обещал дать ответ после того, как съездит с сыном на праздники к морю в Блэкпул. Хотя Джулии эта затея не понравилась, она понимала, что не может отказать Фреду в просьбе побыть с собственным сыном, и отпустила Джона с отцом.

У Фреда Леннона и в мыслях не было возвращаться в семью. Его дружок в Блэкпуле уже все подготовил для того, чтобы они втроем эмигрировали в Новую Зеландию, о которой Фреду говорили, что она бурно развивается после войны и это как раз то, что нужно хорошему человеку для того, чтобы заново начать жизнь. Фред намеревался сесть на первое грузовое судно вместе с Джоном и навсегда покинуть Англию. Но Джулия разыскала их и потребовала вернуть ребенка.

«Теперь я тоже привязался к Джону,— сказал Фред,— и возьму его с собой».
«Нет, не возьмешь,— твердо ответила Джулия.— Где он?»

После бурной сцены они решили, что Джон выберет сам, с кем оставаться. Фредди позвал мальчика, и обрадованный Джон вбежал в комнату.

«Ты приехала, мама? — умоляюще спросил он.— Приехала насовсем?»

«Нет,— ответил отец.— Я уезжаю в Новую Зеландию, а твоя мать едет обратно в Ливерпуль. С кем ты поедешь? С мамой или со мной?»

Детское личико нахмурилось. Он посмотрел на Джулию, помолчал, затем взглянул на отца и произнес: «С тобой».

Фредди просиял от гордости, а Джулия поцеловала сына на прощание и вышла. Вдруг малыш завопил: «Мама! Мама! Я передумал!» — опрометью выбежал из дома и побежал за ней... Отец и сын не виделись до тех пор, пока кто-то не сообщил Фреду, что Джон стал чем-то, что называется «Битлз».


5

На самом деле не Джулия хотела вернуть Джона, а ее старшая сестра Мими Смит. Именно Мими настояла на том, чтобы она поехала в Блэкпул за малышом, и именно Мими собралась забрать его к себе, чтобы вырастить как родного сына. Замужняя, но бездетная, Мими любила своего племянника. Она так над ним охала и ахала, что Джулия даже ревновала. Но материнство не отбило у Джулии вкуса к ночной жизни, и вскоре после исчезновения Фреда Мими стала заботиться о мальчике.

Мэри Элизабет Смит и ее муж Джордж, владевшие небольшой сыроварней, жили в маленьком, безупречно чистом особнячке на Менлав Авешо, 251. Мими была худой, но сильной женщиной, с темными волосами и доброй, но редко появляющейся улыбкой, которая открывала прекрасные белые зубы. Она нежно любила Джона, но считала, что баловать ребенка — значит, портить его, и она честно старалась быть с ним строгой, разрешала ходить в кино только два раза в год, а на расходы выдавала пять шиллингов в неделю, пока ему не исполнилось четырнадцать. По воскресеньям Мими следила, чтобы он посещал уроки закона божьего и пел в церковном хоре. В пятнадцать лет Джон прошел конфирмацию. Если кто-то и относился к нему, как к ребенку, то это дядя Джордж, к которому Джон обращался с просьбой дать лишний шиллинг или отпустить на поздний сеанс в кинотеатр посмотреть мультфильмы Уолта Диснея. Его любимым развлечением стал карнавал, устраиваемый каждое лето на Строберри Филдз в общежитии девушек из Армии спасения.

Золотоволосый малыш походил на родню Джулии, и многие принимали Джона за сына Мими. Когда же Джон спрашивал о своих настоящих родителях, Мими говорила, что они разлюбили друг друга и его отец так убит горем, что не может вернуться обратно. Вскоре мальчик забыл о Фреде. «Он словно умер»,— говорил Джон. Но не Джулия. Джулия была жива и появлялась в жизни Джона. Она появлялась неожиданно и требовала от него тепла и ласки. Затем так же неожиданно исчезала и не показывалась месяцами. Эти визиты врывались в жизнь Джона и ввергали его в водоворот эмоций. Когда он понял, что невозможно постоянно находиться в напряжении, он перестал на нее реагировать. Джон чувствовал себя в безопасности с Мими и Джорджем, и только время от времени Джулия возникала из небытия, чтобы снова вывести его из равновесия.

Однажды она прибыла в дом на Менлав Авеню в черном пальто с поднятым воротником, закрывающим лицо в синяках и кровоподтеках. Перед мальчиком она притворилась, что попала в катастрофу, но Джон знал, что это неправда, и спрятался в саду, чтобы ее не видеть. Когда он подрос и у него появились друзья и школьные дела, Джулия перестала приходить. Однажды он спросил у Мими, куда она делась, где живет, но Мими только ответила: «Далеко-далеко отсюда».

Джон пошел в начальную школу Давдейл и оказался способным учеником, но ему быстро все наскучивало. И еще в нем проснулось своеобразное, почти гадкое, чувство юмора. Занятия в школе его совершенно не интересовали, зато он часами, склонясь над партой, мог рисовать карикатуры на учителей и одноклассников и писать стихи и рассказы, полные каламбуров. Мими поощряла чтение и стала приносить ему кипы книг из местной библиотеки. Он очень любил поэзию, а стихотворение Льюиса Кэрролла «Бармаглот» из «Зазеркалья» стало его любимым.
И все же, несмотря на христианское воспитание, любовь и тепло, царившие в семье, Джон рос злым и непокорным. К двенадцати годам он был уже хорошо известен в окрестностях как заводила и уличный террорист.

На третьем году учебы в средней школе он оказался самым последним по успеваемости. Учительница написала в своем рапорте: «Он просто отнимает время у других учеников».

Мими ничего не могла понять. Она ругала Джона, угрожала всякого рода наказаниями, но на него ничего не действовало. Больше всего ее беспокоили постоянные кражи, а когда он стащил из ее кошелька особенно большую сумму, она его побила.

Однажды, в июне 1953 года, Джон вернулся после каникул, которые он проводил в доме другой тетки, и увидел, что Мими всхлипывает на кухне, нарезая кубиками морковь. «Мими, что случилось?» — удивился Джон. «Твой дядя Джордж умер»,— сказала она. Джорджа забрали в больницу за день до этого с подозрением на цирроз печени, и там он неожиданно скончался от кровоизлияния в мозг. Джон оцепенел; еще один родитель уходил из его жизни. По мере того, как дом быстро наполнялся родственниками Мими и Джорджа, он чувствовал себя все более несчастным. Не желая проявить свое горе на людях, Джон спрятался в своей спальне наверху, но так и не смог заплакать. Он уже начинал привыкать к потерям.

6

Через несколько месяцев после смерти дяди Джорджа в доме неожиданно появилась Джулия. Но не та, в черном пальто, со следами побоев на лице, которую он помнил. Это была молодая привлекательная женщина с огоньком и чувством юмора, удивительно напоминающим его собственное. Оказалось, что живет она не «далеко-далеко», как утверждала Мими, а всего лишь в нескольких милях, в Спринг Вуде, с официантом Джоном по прозвищу «Тик», из-за нервного тика, сводившего лицо. Джулия родила от Тика двух дочерей, но официально все еще считалась женой Фреда.

Чем больше Джон узнавал Джулию, тем больше она ему нравилась. Он с восторгом рассказывал о ней своим друзьям и не мог дождаться, когда она зайдет на Менлав Авеню. Влияние Джулии отразилось и на школьных отношениях. Джон стал еще более вызывающим и презрительным к учителям, и Мими звонили из школы почти каждый день. Частые наказания не оказывали на него никакого действия. Он был худым, но высоким и сильным, и сила его подкреплялась взрывным темпераментом. Однажды стычка с преподавателем переросла в драку. Джон так быстро одержал победу, что учитель не рискнул доложить об этом случае школьным властям. Как-то Джону запретили посещать занятия в течение недели. Это считалось самым суровым и позорным наказанием, хуже было только исключение. Но когда он вернулся в школу, ничего не изменилось. В шестнадцать лет он завалил все экзамены, которые сдавали студенты, решившие продолжить образование, а к последнему классу был самым плохим учеником среди двадцатилетних.

Казалось, его академическая карьера закончена, но Мими удалось уговорить мистера Побджоя, директора школы, написать почти сердечное рекомендательное письмо, где говорилось, что Джон «не безнадежен и может оказаться весьма ответственным и далеко пойти». Побджой даже договорился о том, что Джона примут на собеседование в ливерпульский художественный колледж. Казалось, что Джона ничто, кроме рисования, не увлекало, хотя м-р Побджой не собирался информировать администрацию художественного колледжа о том, что Джон завалил выпускной экзамен, нарисовав гротескного горбуна с кровоточащими мозолями для того, чтобы проиллюстрировать тему «путешествие».

К большой досаде Джона, Мими настояла на том, чтобы проводить его на собеседование в художественный колледж, не то он заблудится и не вернется. Она почувствовала громадное облегчение, когда в 1957 году Джона приняли в колледж.

7

К лету стало ясно, что Джона не интересуют ни учеба, ни живопись, ни его будущее вообще. Похоже, что интерес его сосредоточился на американском безумии под названием «рок-н-ролл», производном от черных ритмов и блюзов с громким ритмичным сопровождением ударных инструментов. В Англии по радио рок-н-ролл не передавали. Там не было коммерческого радио в той форме, в какой его знали американцы. Британская радиовещательная корпорация Би-би-си контролировала три существующие радиостанции и их репертуар. Внутренняя станция передавала новости и пьесы с музыкальными вставками. Развлекательная станция передавала музыкальные программы, произведения для которых отбирались по письмам на передачи типа «Семейные фавориты». Однако время для музыки строго ограничивалось, музыка для передач записывалась заранее, а музыканты, которых приглашали для выступлений в прямом эфире, должны были играть в соответствии с существующими стандартами. Третья станция, Классическая, передавала только серьезные радиопостановки и классическую музыку.

У Джона Леннона в Ливерпуле было только две возможности слушать рок-н-ролл. Во-первых, пластинки, которые привозили из Америки молодые люди, работавшие на судах, во-вторых, по Радио-Люксембург, частной коммерческой радиостанции, которая вещала достаточно громко, чтобы ее услышали в Центральной Европе и Великобритании. Кроме того, каждый вечер в восемь часов начиналась передача «Инглиш Сервис» — английские фирмы звукозаписи закупали время для демонстрации своей продукции. Джон слушал «Инглиш Сервис» в своей спальне по дешевому транзистору, приходя в экстаз от плохо прослушиваемых скрипучих звуков рок-н-ролла.

Затем произошли три важнейших музыкальных события. Сначала возникло увлечение, охватившее в 1956 году всю Англию, называлось оно «вокально -инструментальные ансамбли» — форма американской игры на гладильной доске и на жестянках. Затем вышел фильм об американских юных преступниках «Джунгли школьной доски». Фильм романтизировал бунт подростков, а песня «Рок вокруг часов» не была похожа ни на что прежде звучавшее в Великобритании. Ее исполнял полный лысеющий певец средних лет Билли Хэли, и в этой мелодии звучало такое захватывающее неистовство, что она действовала на Джона, как наркотик. И, наконец, появилась первая рок-звезда — юноша, соединявший в себе молодость и вызов. Его песня называлась «Отель разбитых сердец». А звали его Элвис Пресли.

Элвис. Элвис. Элвис. Элвис! Прическа Элвиса, его костюм, его походка и особенно его гитара. Через несколько недель Мими уже не могла о нем слышать. «Элвис Пресли — очень хорошо, Джон, но я не хочу его иметь на завтрак, обед и к чаю».

Самой большой мечтой Джона была гитара. Мими повела его в магазин музыкальных инструментов и купила первую гитару за 17 фунтов. Маленький испанский инструмент с дешевыми металлическими струнами. Он играл на ней до тех пор, пока не стер пальцы до крови. Мими смотрела, как он теряет час за часом, день за днем с этой проклятой штукой, и жалела, что купила ее. «Гитара — очень хорошо, Джон,— предостерегала она,— но этим не заработаешь на жизнь».

Первая группа Джона называлась «Кварримен». В нее вошли приятели Джона, жившие по соседству,— Пит Шоттон, Ниджел Волли и Иван Воган, и другие ребята из школы. Они участвовали в многочисленных конкурсах, проводившихся в округе, играли на танцах в школах, на уличных распродажах, на церковных праздниках. На один из таких церковных праздников жарким субботним днем 6 июля 1957 года в Церковь Святого Петра в Вултоне Иван Воган пригласил своего школьного друга Пола Маккартни. Юный Маккартни — ему тогда было всего четырнадцать лет — пришел не потому, что заинтересовался музыкой «Кварримен», просто Иван Воган убедил его в том, что на этом празднике очень легко подцепить девчонок.

Джеймс Пол Маккартни в свои четырнадцать лет уже встречался с девушками. К пятнадцами годам из пухлого ребенка он превратился в красивый, с оленьими глазами и сложившимся стилем, секс-символ. Девушки были его главной заботой, и именно об этом он думал в тот день, когда ехал на велосипеде к большому полю в верхней части дороги, ведущей к церкви, где уже начинался праздник. На нем была белая спортивная куртка с широкими отворотами и черные брюки-дудочки. Набриолиненные волосы были зачесаны вверх красивой волной.

Праздник начался шествием по улице, затем были карнавал, продажа домашних пирожных и пирогов и демонстрация полицейских дрессированных собак из ливерпульского полицейского управления. Ответственность за музыкальное сопровождение праздника лежала на группе «Кварримен».

Позднее, вечером, в прохладном зале церкви, Пол попросил гитару у одного из парней и начал играть. В глазах спонтанно собравшихся слушателей он явно был виртуозом. Ребят особенно потрясло то, что он умеет настраивать гитару: таким талантом пока никто из них не мог похвастаться. Слушая радио, Пол выучил все мелодии и стихи наиболее популярных песен, в том числе «Рок двадцати полетов» — новую, полюбившуюся всем песню, которая была слишком сложной для исполнения. Он пел чистым приятным голосом, без напряжения, и мог брать высокие ноты так же легко, как мальчик из церковного хора.

На Джона игра Пола произвела сильное впечатление, но он был слишком горд, чтобы признаться в этом. Про себя Джон думал: «Он неплохо играет, но я, конечно, раза в два лучше». Пол, великодушный, как всегда, предложил переписать слова песни «Рок двадцати полетов» и песню Жина Винсента «Ве Вор а Lula», чтобы Джон их выучил. Когда Пол возвращался после праздника домой, его догнал Пит Шоттон: «Эй! Они говорят, что возьмут тебя в группу, если ты захочешь».

8

Для музыкальных способностей Маккартни, равно как и для его любовных увлечений, были предпосылки. Отец Пола Джеймс Маккартни, любвеобильный холостяк и музыкант, женился только в тридцать девять лет. Хотя Джим зарабатывал себе на жизнь, работая на хлопковой бирже, по вечерам и в уик-энды он руководил популярным ливерпульским оркестром под названием «Джим Мак Джаз Бэнд». Он бросил это занятие только потому, что вставные зубы стали мешать ему играть на трубе. В 1941 году Джим женился на Мэри Патрисии Мохин, и она сразу же забеременела. 18 июня 1942 года в больнице Уолтон Дженерал родился Джеймс Пол Маккартни. Мэри, работавшая прежде сиделкой в родильном отделении, получила отдельную палату и лечение. Когда Джиму разрешили зайти в палату взглянуть на новорожденного, он увидел красного, визжащего ребенка и подумал: «Как кусок сырого мяса». В 1944 году в семье Маккартни родился второй ребенок, Мишель.
Сначала семья жила в Анфилде, в меблированных комнатах, затем в муниципальном доме в поместье Ноуси, Уолласи, а потом переехала в Спик, в шести милях от центра Ливерпуля, где жили бесплатно, в обмен на работу Мэри в местном медицинском пункте управления жилым фондом. Именно из этого дома на Ардвик Роуд Пол пошел учиться в начальную школу на Стоктон Вуд Роуд, а позднее вместе с младшим братом Мишелем стал ходить в школу Джозефа Уильяма. В конце концов, когда Полу исполнилось тринадцать лет, они переехали в третий раз, на Фортлин Роуд, 20.

Пол был хорошим учеником, послушно себя вел и не стеснялся выглядеть изысканно. Он рано узнал ценность добрых отношений с людьми и стал оттачивать в себе дипломатичность. Когда ему было выгодно, он легко притворялся. В 1953 году его приняли в ливерпульский институт, лучшее высшее учебное заведение в городе.

Летом 1955 года Пол и Мишель отдыхали в бойскаутском лагере. Дождь лил, не переставая, целую неделю, и Мэри с Джимом, беспокоясь, что мальчики промокнут в своих палатках, поехали навестить их, взяв с собой сухую одежду и брезент для пола. По дороге домой в машине Мэри почувствовала сильнейшую боль. Вечером, когда к ним зашел Олив Джонсон, близкий друг Джима по работе, и помог уложить ее в постель, Мэри прошептала: «Я не хочу пока оставлять мальчиков». Через несколько дней ее прооперировали в старой городской больнице Нозерн, но слишком поздно. Через несколько часов после операции она умерла от рака груди.

В ту ночь мальчики не могли уснуть, пока не выплакались. Еще несколько месяцев после смерти матери Пол молил Бога, чтобы тот передумал и вернул ее обратно.

Но жизнь продолжалась. Так же, как и многие ливерпульские мальчики. Пол увлекся гитарой и попросил отца купить ее. Элвис Пресли и братья Иверли стали его идолами, он выучил все их песни, мимику и стиль. Его имитация «Малыша Ричарда» была абсолютно точна, и однажды в Бутлинском летнем лагере он уговорил брата Мишеля участвовать с ним в самодеятельном конкурсе. Они не победили, но Пол понял, как ему нравится выступать перед публикой, как сладок звук аплодисментов...

9

Пол с Джоном подружились, несмотря на то, что двухлетняя разница в возрасте казалась им вначале огромной. Но постепенно она стала незаметной, благодаря общности интересов и схожести, хотя внешне трудно себе представить двух более разных людей. Детское лицо Пола выражало достоинство, совестливость и почтение к старшим. Джон не признавал никаких авторитетов и был безнравственен.

К обоюдному удовольствию ребят, здание ливерпульского института, в котором учился Пол, находилось в непосредственной близости к зданию художественного колледжа, где учился Джон. Они проводили долгие вечера в доме Пола на Фортлин Роуд, разучивая песни, показывая друг другу аккорды и совершая налеты на буфет с вареньем. Иногда они играли, стоя в выложенной кафелем ванной комнате, чтобы получить лучший резонанс. Их голоса в совершенстве дополняли друг друга, нежные округлые звуки голоса Пола смягчали напряженные носовые ноты Джона. Началось состязание в сочинении песен о любви, которое подогревало их творчество в последующие годы. Однажды Пол сыграл Джону песню своего собственного сочинения, а Джон с ходу сымпровизировал что-то свое, чтобы не быть побежденным. Хотя вместе они сочиняли только в течение года или двух, в тот первый год они написали более ста песен (к сожалению, они пропали, когда Джейн Ашер делала весеннюю уборку в лондонском доме Пола). Джону легко удавалось придумать начало мелодии к песне, но у него не получались переходы и паузы. А у Пола открылась особая способность сочинять «средние восемь» тактов. Лирические красивые мелодии Пола сменялись резкими роковыми ритмами Джона.

Как только Пол стал членом группы «Кварримен», он начал указывать остальным ребятам, как им играть и когда. Даже Пит Шоттон, один из самых давних и близких приятелей Джона, почувствовал себя несколько забытым из-за того, что Джон молча принимал все требования Пола. Он покинул группу вслед за Иваном Воганом. Их места заняли другие, постоянно сменяющиеся музыканты, которые подыгрывали дуэту Леннона—Маккартни.

Тетя Мими считала, что Пол Маккартни разжигает тот костер, в котором Джон будет гореть в аду. Обаяние Пола и его безукоризненное умение ладить с людьми не могли ее провести. Обычно Пол подъезжал к дому на велосипеде и спрашивал Джона. «Привет, Мими! Можно войти?» «Конечно, нет»,— обычно отвечала Мими.

К лету 1958 года, в конце первого года учебы Джона в художественном колледже, борьба с Мими стала тягостной. Поскольку она оплатила его первый год учебы из собственных сбережений, то чувствовала, что у нее есть все права говорить о том, как он одевается, с кем общается и куда ходит. На «Кварримен» она смотрела с неодобрением. Когда брюзжание Мими слишком надоедало Джону, он уходил в дом Джулии в Спринг Вуд. Джулии очень нравились ребята из «Кварримен», и она даже знала все слова песен из их репертуара. Когда у Джона с Мими особенно портились отношения, он вихрем уносился из дома и ночевал у Джулии на диване. Это очень обижало и сердило Мими. Хотя она и предполагала, что Джулия покрывает Джона, сестры продолжали тесно общаться, и Джулия стала частой гостьей в доме на Менлав Авеню. Жаркими летними вечерами она часто заходила выпить чаю в саду и оставалась на обед, рассказывая анекдоты и болтая с соседями. Однажды вечером, после очередного визита к Мими, Джулия возвращалась домой. Она была всего в 200 ярдах от ворот дома, и тут тихий летний вечер прорезал жуткий скрип тормозов и звук сильного удара. Тело Джулии высоко взлетело в воздух и упало на другой стороне улицы. Когда Мими подбежала к трамвайным рельсам, Джулия была мертва.

10

За несколько месяцев до несчастья Джои спросил Пола: «Как ты можешь тут сидеть и вести себя, как обычно, если твоя мать мертва? Если бы со мной такое случилось, я бы рехнулся».

Верный своему слову, он действительно рехнулся. Казалось, он всех считал виновными в смерти матери и намеревался мстить. Его злость и горе были беспредельны. Когда шесть недель спустя Джон вернулся в колледж, то стал еще хуже, чем был. Однокашники вспоминают, что видели, как он сидит в одиночестве, не отрываясь, смотрит в окно и плачет. Он держал себя в алкогольном ступоре, убивающем боль, и почти всегда был слегка пьян. Его стали избегать все, кроме ребят из группы. Ни одна девушка не хотела с ним встречаться. Именно тогда, в 1958 году, он и познакомился с Синтией Пауэл, вознамерившей спасти его от самого себя.


Назад