Welcome to Beatles Online!


Глава одиннадцатая

«Что я буду делать, если они перестанут гастролировать? Что мне останется?»
Бриан Эпштейн

1
«Битлз» практически владели студиями «Эбби Роуд». Только за последние два года на «Эбби Роуд» они записали девятнадцать золотых альбомов, из них восемнадцать заняли первые места по популярности. Если «Битлз» говорили, что хотят записать пластинку, это действовало как звонок гигантского кассового аппарата, и все студии освобождались для них. Все их прихоти исполнялись, как капризы королей, каковыми они и стали, и когда Ринго пожаловался, что в туалете И-Эм-Ай грубая туалетная бумага, об этом написало сразу несколько газет на первой полосе. Авторы были на аукционе студий «Эбби Роуд» в 1981 году, где развернулась яростная борьба за рулон туалетной бумаги с держателем, на которую жаловался Ринго. Какой-то счастливчик купил его за 65 фунтов.) «Битлз» провели большую часть зимы и весну, записывая свои два самых главных альбома "Резиновая Душа» и «Револьвер». Эти альбомы стали первыми из шедевров, созданных группой. Битловед Николас Шаффнер сравнивает этот момент в их музыкальном росте с тем переходом в фильме «Волшебник Изумрудного Города», когда из черно-белого все становится цветным. Простенькие любовные песни стали сменяться ошеломляющим спектром предметов и диковинных образов — от банальных до эфемерных. Даже сама музыка изменилась, она стала богаче, мелодичнее, неуловимее. И теперь вместо того, чтобы записывать на альбом не связанные между собой хиты, композиции альбома сливались в единое целое, настроение и звук объединяли песни.

И все же в то время «Резиновая Душа» вызвала некоторое разочарование критиков. Хотя альбом и входил в десятку лучших в течение семи месяцев, он явился неожиданностью и сбил с толку подростков, ожидавших молодежных песен в стиле «ей-ей-ей». Это был самый мощный из всех вызовов, брошенных «Битлз» своим фанатам. Мало кто из фанатов мог знать, что новое музыкальное направление явилось прямым следствием ставшего привычным курения марихуаны. Особенно в песнях Джона, как бы пропущенных сквозь дурманящий дым марихуаны, эта перемена была особенно ощутима. Элегическая песня «Норвежский лес» первой заставила нас задуматься о том, что мы слышим в музыке. Именно в этом альбоме пышным цветом расцвел самоанализ. «В моей жизни» стала первым гениальным шедевром, это автобиографический экскурс — короткая, обманчиво простая песня, великолепная как по своей лаконичности, так и по живым образам. Джон исполнял ее нежнейшим гипнотизирующим голосом.

Самый большой коммерческий успех альбом «Резиновая Душа» принес Полу Маккартни благодаря песне «Мишель» — еще одной сладчайшей любовной песне, в которой он сознательно сбивается на французский припев.

К концу работы над «Резиновой Душой» опыты битлов с ЛСД приобрели довольно регулярный характер. И вновь музыка заметно изменилась, на сей раз появился тяжелый электрический звук. «Автор брошюр» с пульсирующим хором, написанный Полом, возвестил начало того, что появится впоследствии. В аудио-делическом «Дожде» Джона, усиленном инструментальной аранжировкой Джорджа в индийском стиле, впервые были использованы «обратные» записи. Этот простой фокус проигрывания магнитофонной записи задом наперед с последующей перезаписью никогда прежде не рассматривался как серьезная музыкальная техника. Джон впервые обнаружил, что ему нравятся эти несколько неземные звуки, когда он как-то находился под действием наркотиков. Работая поздно вечером в маленькой студии на чердаке дома в Кенвуде, он поставил магнитофонную запись чернового варианта «Дождя» наоборот. В последующих альбомах «Битлз» есть фрагменты, звучащие задом наперед.

Причудливо-дурманная «Желтая Подводная Лодка», где Ринго солирует речитативом, также явилась результатом наркотических грез, как и «Элеонора Ригби» — мрачный собирательный портрет одиноких покинутых людей. Альбом «Револьвер» содержал сочиненную под воздействием наркотиков песню «Доктор Роберт» — о реальном нью-йоркском враче, дававшем «витамины» богатым и знаменитым, а также миленькую песню «Ни для кого», очередная выжимающая слезу композиция Маккартни. Джорджу позволили представить две песни: непримечательные «Я тоже люблю» и «Я хочу тебе сказать», но ему еще разрешили записать песню «Налогоплательщик», которая имела в Америке огромный успех.

«Битлз» сумели перевести опыт ЛСД и все, что он за собой повлек — одежду, прически, сексуальную революцию — на язык коммерции. Альбомы «Резиновая Душа» и «Револьвер» — ранние примеры могущества группы, их умения повести за собой. Потенциально смертоносная демонстрация этого могущества вскоре должна была проявиться.

2
Когда мир взорвался и его кусочки сложились вокруг них в мандариновые деревья и мармеладные небеса, когда Лондон стал для них лучшим местом на земле, а сами они стали лучшими людьми, какие только могут быть, им пришлось сделать то, что им меньше всего хотелось,— им пришлось уехать. Было лето, а «евангелие от Бриана» гласило, что летом они гастролируют. Бриан не видел причин менять ежегодный ритуал, который ему так нравился, хотя было очевидно, что гастроли, по рекламным или финансовым соображениям, ребятам больше не нужны. Возможно, это был первый серьезный знак того, что Бриан перестал видеть перспективу и уже не понимал, чем стали «Битлз». Музыка настолько усложнилась, что ее невозможно было воспроизводить на сцене.

Но машина была приведена в движение: 23 нюня битлы вылетели в Мюнхен, Эссен и Гамбург. На сей раз Бриан настоял на том, чтобы я поехал с ними и занимался администрированием и личными проблемами «Битлз». Мне очень не хотелось надолго покидать свой лондонский офис, и я с неохотой думал об изматывающих гастролях в летнюю жару. Но поведение Бриана и периоды его работоспособности в последние месяцы стали еще более непредсказуемыми, так что я знал, что могу понадобиться.

Гамбург был выбран исключительно по ностальгическим соображениям. Мы добирались на самолете и на частном поезде, и битлы всю дорогу с воодушевлением вспоминали старые времена в Рипербане. Но, как и многое другое, Гамбург для них потерял свое очарование. Они больше не могли неузнанными прогуляться по городу, заглянуть в секс-шопы и полюбоваться на проституток в витринах. Больше не могло быть ночных вакханалий и встречи рассвета, занимающегося над крышами Гербер-штрассе. Бары и клубы, где они выступали всего четыре года назад, были закрыты. То, что когда-то казалось соблазнительным и экзотическим в ночном мраке, теперь, при дневном свете, выглядело убого. Астрид Кирхнер, красивая молодая подруга Сту Сутклиффа, так театрально изменившая внешность битлов, работала барменшей в баре для трансвеститов. Она так и не получила ни цента за ее всемирно известные фотографии ребят в кожаных костюмах и ковбойских шляпах, и ей ничего не заплатили за созданную ею знаменитую прическу. В ее маленькой квартирке одна комната была затянута черным бархатом, и там всегда горели свечи под фотографией покойного Сту Сутклиффа.

Из Гамбурга через Северный полюс мы летели в Токио, но нас среди ночи посадили в Анкоридже из-за тайфуна, свирепствовавшего в Китайском море. Было морозно, падали хлопья снега, и Бриан с «Битлз» так расстроились, когда их разместили в маленькой гостинице, словно тайфун оскорбил их лично.

Мы добрались до Токио только к вечеру следующего дня. В аэропорту нам сообщили о крайне неприятном сюрпризе. Невысокий, официальный, но вежливый комиссар полиции в штатском усадил нас в кресло для важных гостей и объяснил, что один камикадзе из правого крыла воинствующих студентов поклялся, что «Битлз» не покинут Японию живыми. Студенты особенно возмущались потому, что «Битлз» должны были дать три вечерних концерта в Будокане, а это национальная святыня, памятник павшим на войне героям. Комиссар объяснил, что не следует легкомысленно относиться к угрозам студентов-фанатиков. Битлы много раз бывали в опасных ситуациях, но никогда еще они не были так напуганы. Полиция проводила нас в зону выдачи багажа, где уже ждали доброжелательные японские организаторы концертов. Должно быть, тысяч десять фанатов выстроились по всему пути до города, но мы не могли не заметить среди них воинственных студентов с плакатами «Битлз», убирайтесь домой!».

Отель «Хилтон» в Токио был превращен в вооруженный лагерь. Весь верхний этаж заняли вооруженные отряды, лифт отладили так, что он останавливался только на нижнем этаже, где военные с пистолетами круглосуточно проверяли каждого, пропуская наверх по единственной лестнице. «Битлз» удобно устроились в президентском номере, где было шесть или семь комнат, а мы с Брианом поселились в меньшем по размеру, но не менее великолепном императорском номере в другом конце холла. Как только мы разместились в отеле, администрация информировала нас, что в целях безопасности «Битлз» не должны выходить из номера, за исключением поездок в Будокан на концерты. Недовольные тем, что они считали излишними предосторожностями, битлы уселись в своем номере в церемониальных шелковых кимоно и, подобно четырем римским императорам, принимали посетителей, предоставивших им все богатства страны.

Директора крупнейших компаний Японии лично прибыли в отель, чтобы предложить им свои товары, и за несколько часов ребята истратили сотни тысяч фунтов на фотоаппараты, одежду, часы, ювелирные изделия и прочее. Ребята были паиньками и не выходили из номера вплоть до концерта. В Будокан нас доставили с «ветерком», на дороге перекрыли все движение, ничего подобного город еще не переживал. В вежливости японской публики было что-то сверхъестественное. Аккуратные мальчики и девочки скромно сидели на своих местах и аплодировали после каждого номера.

Без тени сожаления мы покинули Японию и двинулись к Филиппинским островам. Манила, с ее теплым солнцем и экзотической природой, обещала благоприятную перемену в настроении после напряженных дней в огромном Токио. «Битлз» пользовались особой популярностью у филиппинцев, и билеты на 2 концерта в «Арапета Колизеум» были сразу распроданы. В аэропорту собралась огромная толпа — больше 50 000 человек. Армейский эскорт провел нас к лимузинам, любезно предоставленным местными организаторами.

А затем произошло нечто, о чем здесь упоминается впервые: вместо того, чтобы отправить в отель, нас отвезли к пристани и посадили в лодку. Мы отплыли в море на милю или две, а потом вернулись обратно. Таким образом, нас на полчаса просто оторвали от нашего багажа. Мы страшно волновались, поскольку знали, что битлы возят в футлярах для инструментов несколько фунтов марихуаны. Обычно их чемоданы просматривали на таможне очень формально, если вообще просматривали, с ними обращались, как с дипломатами. Мы получили наш багаж без вопросов и объяснений. Никто не хотел быть втянутым в международный инцидент, но именно это и произошло.

На следующий день с полдюжины военных в формах из президентского дворца предстали перед дверью номера Вика Левиса. Левис был агентом по ангажементам, улаживал дела, связанные с международными гастролями, и присоединился к нам в Японии. Полиция желала знать, когда «Битлз» прибудут на «торжество».

«Какое еще торжество? — спросил обалдевший Левис.— Не знаю ни про какое торжество». Он отправил офицеров к Бриану. Мы с ним завтракали в буфете отеля. У полицейских в формах цвета хаки был очень неприятный тон. От них нам удалось узнать, что Имельда Маркос, жена президента Фердинанда Маркоса, устраивает ленч в честь «Битлз», и их немедленно ждут в президентской крепости Малачанг. Во многом Имельду Маркос боялись больше, чем ее мужа-диктатора. Бриан заявил, что впервые слышит о приглашении. Позднее он выяснил, что Тони Бэрроу, ответственный за протокольные мероприятия, получил приглашение, но оно почему-то так и осталось без ответа. Кто бы ни был виноват — Бриан, Бэрроу или Вик Левис, битлы не собирались никуда ехать.

Они крепко спали в своих номерах, а Бриан и не собирался их будить.

Через несколько минут Бриану позвонил посол Великобритании и заявил, что не считает хорошей идеей игнорирование торжества, устраиваемого миссис Маркос в честь «Битлз». Бриан ответил, что сожалеет, но помочь ничем не может. Даже если бы битлы получили приглашение вовремя, они бы все равно отказались, как отказывались от любых официальных приглашений, будь то дипломаты, королевская семья или диктатор.

Ребята тем временем мирно спали и проспали все торжество. В полдень их разбудили Нил и Мэл, принесшие завтрак, а после этого они поехали на футбольный стадион Аранета. 100 000 человек толпились на стадионе и вокруг него, чтобы послушать часовой концерт в двух отделениях. Как обычно, все визжали от счастья и бились в истерике. Тем временем мы с Брианом смотрели в номере телевизор. Передавали вечерние новости. На экране убитая горем Имельда Маркос бродила по своему дворцу, страдая от оскорбления, нанесенного «Битлз». Комментатор сообщил, что музыканты так и не пришли на торжество, устроенное в их честь, и просто «плюнули в глаза нации».

Как только передача закончилась, Бриан связался с менеджером телепрограммы, передающей правительственные сообщения, намереваясь дать разъяснения филиппинскому народу. Мы с ним помчались на телестудию, где, к нашему удивлению, его сразу приняли и усадили перед камерой. Трансляцию передачи прервали, и Бриан вышел в эфир, обращаясь ко всей стране. Не успел он принести извинения, как пришло указание из крепости Малачанг немедленно выключить звук. Ни объяснений Бриана, ни его извинений так никто и не услышал.

А «Битлз» даже не подозревали о случившемся. После концерта их доставили обратно в отель. Вечер прошел нормально. Они играли в карты, пили шотландское виски и кока-колу и курили травку. Ребята решили лечь спать пораньше, поскольку утром они должны были быть в аэропорту, чтобы вылететь в Нью-Дели, где мы собирались отдохнуть несколько дней.

Среди ночи Вика Левиса вытащили из его номера трое полицейских и доставили в полицейский участок. Там его почти всю ночь допрашивали два похожих на гестаповцев офицера, задававшие один и тот же вопрос: «Почему вы не явились на торжество?»

Рано утром Нил заказал завтрак на шестерых и ждал, когда его принесут. Ребята принимали душ и одевались. Поскольку завтрак все не подавали, Мэл несколько раз звонил по телефону, но, похоже, дежурного не было на месте. Тогда Мэл спустился в вестибюль узнать, что случилось. В вестибюле было подозрительно тихо. Полицейская охрана, обычно дежурящая в вестибюле, куда-то исчезла. Не было охраны и у лимузинов, не было никакого сопровождения, кроме двух одиноких шоферов. Когда Мэл наконец отыскал какого-то служащего у стола дежурного, тот грубо ответил, что «Битлз» больше не обслуживаются. Мэла это крайне поразило, но тут его взгляд упал на газету, лежащую в вестибюле. Он прочел заголовок: «БИТЛЗ» ОСКОРБИЛИ ПРЕЗИДЕНТА».

К тому времени, как Мэл с газетой вернулся в номер «Битлз», они, включив телевизор, уже и сами узнали, чем так взволнована вся страна. Мы решили, что самое лучшее — поскорее убраться отсюда. Тони Бэрроу, Мэл и Вик Левис начали выносить багаж к арендованному фургону, понимая, что без посторонней помощи они к самолету не успеют. Бриан позвонил в агентство КЛМ и попросил связать его с пилотом по рации. Он обратился с личной просьбой не оставлять их во враждебной стране и объяснил, что мы уже мчимся в сторону аэропорта. Пилот согласился ждать сколько возможно, до тех пор, пока не заправят самолет, а затем он вылетит из Манилы с «Битлз» или без них.

Начались гонки. Без полицейского эскорта мы добирались, наверное, несколько часов по перегруженным в утренний час пик дорогам. Шоферы дважды сбивались с пути. Когда же впереди показался аэропорт, мы пришли в ужас — некогда гражданский аэропорт превратился в вооруженный лагерь. Помимо нескольких тысяч вооруженных солдат, здесь собралась толпа из сотен рассерженных горожан, поджидавших нас. Машины остановились у здания аэропорта, и толпа расступилась, образовав коридор, по которому нам предстояло пройти, чтобы добраться до входа.

Оказавшись в здании аэропорта, мы обнаружили, что эскалаторы, лифты и табло с информацией о полетах отключены. Шли драгоценные минуты, а мы бегали вокруг, пытаясь выяснить, где находится самолет КЛМ. Офицер коротко скомандовал нашей группе следовать за ним и провел нас к таможне. Пока он медленно и дотошно изучал наши паспорта и визы, на площадку для обозрения выпустили рассвирепевшую толпу. За несколько секунд они облепили стекло и стали орать, требуя крови. Внизу солдаты гоняли нас от одной стойки к другой, тыча прикладами, а крики на балконе становились все громче. В какой-то момент Мэл храбро попытался вмешаться и встал между солдатами и битлами, и тогда на Мэла набросилось сразу шесть солдат. Они повалили его на землю. Бриана несколько раз толкнули в спину и плечи, а Ринго ударили так, что он уронил дорожную сумку. Наконец нам позволили подняться на борт авиалайнера. Однако атмосфера в самолете была не намного дружественнее, поскольку в салоне находились перепуганные и злые пассажиры, с нетерпением ожидавшие вылета в Нью-Дели. Мы рухнули на свои места, надеясь, что испытания закончились, но тут появился офицер, потребовавший, чтобы Тони Бэрроу покинул самолет для проверки паспорта. Тони под конвоем вывели из самолета. В эту минуту пилот попросил Бриана зайти к нему, и я направился вместе с ним в кабину. Пилот сказал, что нам придется взлететь без Тони. Бриан умолял его не оставлять Тони и отвлекал пилота до тех пор, пока Тони наконец не вернулся в самолет. Двери быстро закрылись, и огромный авиалайнер поднялся в воздух, оставляя внизу здание аэровокзала.

Наша гастрольная группа забилась в салон первого класса и пыталась унять дрожь. Из иллюминатора мы видели разъяренную толпу, которую выпустили на взлетную полосу. Люди продолжали размахивать кулаками и выкрикивать проклятия.

Бриан перенес инцидент очень тяжело. Его тошнило, и у него поднялась температура. К тому времени, когда мы подлетели к Нью-Дели, он настолько ослаб, что ему потребовалась помощь, чтобы дойти до ожидавшей нас машины. Врач приходил в отель «Интерконтиненталь» ежедневно, в течение всего срока нашего пребывания.

Битлы негодовали, считая Бриана виновным во всем случившемся. Они пили у себя в номерах, курили травку по кругу и обсуждали жуткие события в Маниле и истерическую сцену в самолете. Общее мнение было таково, что Бриан «выдохся и больше не может контролировать ситуацию».

«К черту,— сказал Джон.— С меня хватит. Мы прекращаем гастроли».

Они сообщили Бриану о своем решении в самолете, летевшем из Нью-Дели в Лондон. Это так расстроило Бриана, что все тело у него покрылось сыпью и пятнами. «Что я буду делать, если они перестанут гастролировать? — лихорадочно спрашивал меня Бриан.— Что мне остается?» «Не будь смешным,— отвечал я.— У тебя масса дел». И я говорил правду. Для Бриана открылись такие потрясающие перспективы, каких не было еще ни у кого в шоу-бизнесе. Но Бриан считал, что если «Битлз» не будут заполнять все его время, ему ничего больше не останется. Сыпь оказалась крапивницей, и Бриана уложили в постель на месяц. Доктор Норман Кауан прописал ему отдых. Он отправился на северное побережье Уэльса — самое подходящее место для того, чтобы отдохнуть от Лондона. Все давали ему один и тот же совет: «Попробуй не волноваться».

3
Но бедному Бриану довелось пробыть в Портмерионе всего четыре дня. Из Америки долетел слух, что «Битлз» попали в эпицентр страшного скандала. Все началось довольно невинно несколько месяцев назад, когда журналистка Маурин Клив в «Ивнинг Стэндард» поместила очерк о Джоне Ленноне. Прошлой весной ей разрешили побывать у каждого из битлов дома, взять подробные интервью и познакомиться с их женами. В разговоре в Джоном Клив коснулась тем, которые обычно не обсуждают с поп-звездами. Говоря о несостоятельности официальной религии, Джон заявил: «Христианство уйдет. Оно уйдет. Оно отцветет и отпадет. Я не стану дискутировать на эту тему. Я прав, и время докажет, что я прав. Сейчас мы популярнее Иисуса. Я не знаю, что уйдет в первую очередь — рок-н-ролл или христианство. Иисус был хорош, но его ученики примитивны...»

В Англии эти высказывания не комментировались ни общественностью, ни прессой. Для англичан это был лишь очередной пример непочтительности Джона к авторитетам. Но через несколько месяцев беседу перепечатал американский журнал для подростков «Дэйбук», и разразился жуткий скандал. Религиозная американская общественность вооружилась. Общество евангелистов, взбешенное замечаниями Джона, буквально и фигурально начало охоту на «Битлз». Пластинки сжигались, мусорные урны расставлялись вдоль домов сплошным ковром, магазины грампластинок перестали принимать пластинки «Битлз». В течение первых пяти дней бойкота более тридцати пяти радиостанций под давлением религиозных групп наложили запрет на музыку «Битлз». Пастор новой баптистской церкви в Кливленде Баббс пригрозил, что проклянет любого своего прихожанина, если тот посетит концерт «Битлз». В Южной Каролине Великий Дракон ККК прибил альбомы «Битлз» к пылающим крестам и поклялся, что они не будут в безопасности, если приедут в Америку. Даже газета Ватикана сочла необходимым прокомментировать замечания Джона и предостерегла, что «к некоторым предметам нельзя относиться непочтительно, даже в мире битников».

Хуже всего было то, что все американские организаторы концертов, подписавшие с «Битлз» контракты на следующее лето, грозили их расторгнуть.

Бриана привезли в Честерский аэропорт, где его уже ждал частный самолет. Он вылетел в Нью-Йорк, где его встретил лимузин и доставил в контору Ната Вайса. Не прошло и двенадцати часов с тех пор, как первый телефонный звонок известил о беде. «Во что обойдется аннулирование гастролей? — спросил Ната Бриан.— Ребята достаточно натерпелись за этот год». «За миллион долларов наличными ты, может быть, и расплатишься с организаторами, а они, в свою очередь, заработают на этом миллионы долларов»,— ответил Нат. «Я заплачу,— упорствовал Бриан.— Аннулируй все концерты. Я оплачу все до последнего цента из собственного кармана. Если с ними что-то случится, я этого не переживу».

Нату все же удалось убедить Бриана, что нет нужды аннулировать турне целиком. И все можно уладить мирно, если Джон принесет публичное извинение. Бриан воспользовался телефоном, стоявшим у Ната на рабочем столе, позвонил Джону в Уэйбридж и изложил свой план. Джон вышел из себя при одной мысли, что ему надо извиняться за свои убеждения. После долгих уговоров Джон согласился разъяснить на пресс-конференции, что он имел в виду.

Тем временем Бриан собрал свою пресс-конференцию в Нью-Йорке и обратился к репортерам:

«Заявление, сделанное Джоном Ленноном для лондонской газеты примерно три месяца назад, было процитировано в отрыве от контекста всей статьи, которая фактически являлась комплиментарной в отношении Джона Леннона как личности и была написана исключительно для «Ивнинг Стэндард». Не предполагалось, что отрывки статьи могут в таком виде попасть на страницы американского журнала для подростков».

Вернувшаяся в Лондон Маурин Клив, огорченная тем, что стала причиной стольких несчастий, тоже сделала заявление для прессы: «(Джон), конечно же, не сравнивал «Битлз» с Христом. Он просто заметил, что положение христианства настолько непрочно, что многим людям «Битлз» известны лучше. Он был скорее огорчен этим, чем доволен».

Когда «Битлз» 11 августа прибыли в аэропорт О'Хара, их уже поджидала кучка злобных газетчиков и диск-жокеев. Вечером всех пригласили на пресс-конференцию, организованную в гостинице. Джон взял микрофон. Он был бледен и нервничал.

«Если бы я сказал, что телевидение популярнее Иисуса, все бы обошлось. А поскольку я говорил о другом, я употребил слово «Битлз» как абстрактный пример, не так, как я вижу «Битлз», а как их видят другие люди. Я просто сказал «они», то есть те, кто имеет большее влияние, чем остальные, включая Иисуса. Но я сказал это так, что слова прозвучали неправильно. Я не говорю, что мы лучше или известнее Иисуса как человека или Бога как вещи или что он там такое есть. Я просто сказал то, что сказал, а это было неправильно или было понято неправильно, и вот теперь все закрутилось».

Сбитые с толку репортеры переглянулись. Немедленно последовал вопрос: «Но вы готовы принести извинения?» Джон полагал, что он уже сделал это. Он начал закипать. «Я не против Бога, Христа или религии. Я не говорил, что мы более знамениты или лучше. Я верю в Бога, но не как во что-то конкретное, не в старика на небесах. Я верю, то, что люди называют Богом, есть в каждом из нас... Я не говорил, что «Битлз» лучше Бога или Иисуса. Я воспользовался понятием «Битлз» для примера, потому что о них мне было легче говорить».

Продолжались настойчивые вопросы. Неужели он будет упорствовать? Бриан бросал ему обеспокоенные взгляды.

«Мне действительно жаль, что я это сказал,— говорил Джон.— Я не имел в виду ничего плохого, я не против религии... Я приношу свои извинения, если это сделает вас счастливее. Правда, я до сих пор так и не понял, что такого натворил. Я попытался вам объяснить, что именно имел в виду, но если вам хочется, чтобы я извинился, если это вас сделает счастливыми, ну, тогда о'кей, я извиняюсь».

Джон переживал кризис: он устал от рекламы, заискивания перед прессой и публикой, от необходимости все время скрывать свои чувства и мысли. Он дал себе клятву, что больше этого не будет. И действительно, через несколько минут на пресс-конференции Джон сделал свое первое политическое заявление о вьетнамской войне и американском участии в ней, оставшееся, к сожалению, незамеченным.

Извинение Джона по поводу «недоразумения с Иисусом» помогло усмирить бушующую стихию, но не сняло полностью напряжения. Американское турне приобрело форму такого же кошмара, что и предшествовавшие ему гастроли по Японии и в Маниле. 14 августа «Битлз» выступали на муниципальном стадионе в Кливленде под проливным дождем. Бриану пришлось остановить концерт из опасения, что их убьет электротоком. Тускло выглядело выступление группы в Вашингтоне и Торонто. 19 августа битлы выступали в Теннесси. «Мемфис Колизеум» пикетировали ККК. Именно тогда возникла реальная опасность, что в аудитории окажется снайпер, и полицию попросили организовать вооруженную охрану. В середине выступления на сцену бросили шутиху, она взорвалась, и Джордж Харрисон чуть не потерял сознание от страха. Во время концерта в Цинциннати 20 августа Пол так нервничал, что уронил декорации. Двадцать четвертого они вернулись в Нью-Йорк, чтобы выступить на стадионе «Шеа», все билеты были распроданы заранее. Когда им за кулисы принесли в подарок огромный торт, Джон спросил, нет ли внутри голой женщины. Узнав, что там ничего нет, он заявил: «Не надо нам вашего дурацкого торта»,— и гордо отвернулся. Двадцать пятого августа «Битлз» выступили в Сиэтле, а затем улетели в Сан-Франциско, чтобы дать последний концерт в Кау-Пэлас.

4
«Я должен сделать заявление,— сказал Бриан Нату Вайсу, когда они сидели в гостиной отеля «Беверли-Хиллз».— Завтра вечером в Сан-Франциско «Битлз» дают свой последний концерт».

«Я тебе не верю»,— ответил Нат, полагая, что это одно из фаталистических пророчеств Бриана. В последнее время Бриан только и делал, что изрекал что-нибудь драматическое. Он так и не оправился после крапивницы, и его состояние усугубилось привычным употреблением транквилизаторов. Его любовные связи стали более открытыми, но и более опасными. Ночной портье неоднократно останавливал неопрятных визитеров, направлявшихся в номер Бриана. Обычно Бриан сам спускался в фойе, чтобы уладить дело. «Этот человек — мой дорогой гость»,— говорил он, провожая молодого рабочего со стройки к лифту. В конце визита отель выставлял ему счета за следы, оставленные башмаками рабочего на ковре у дивана в гостиной.
«Но это правда, они послезавтра перестают гастролировать,— настойчиво повторил Бриан, наливая Нату шотландское виски.— Они сказали, что больше не хотят этим заниматься. Всегда найдется что-нибудь, чтобы меня утешить. Дизз Джиллеспай мне звонил. Он здесь, в Лос-Анджелесе».

Сначала Нат не поверил, потом рассердился. «Бриан, ты не должен иметь ничего общего с этим парнем...»

«Ну, ну,— перебил Бриан,— он проделал такой путь, чтобы разыскать меня. Он сказал, что приехал потому, что любит меня».

Они встретились с Диззом в доме на Беверли-Хиллз. Для Бриана это был один из коротких идиллических моментов. Впервые они были вдвоем, не было ни слуг, ни прессы, ни битлов. Позднее Бриан с Диззом отправились в местный супермаркет, чтобы купить что-нибудь к обеду.

За обедом он вновь сказал: «Я должен сделать заявление. Завтра вечером «Битлз» дают последний концерт, и я хочу, чтобы вы оба туда пошли». Нат все еще не верил ему, но согласился присоединиться к Бриану и Диззу в Сан-Франциско.

На следующее утро, проведя ночь в арендованном доме, Дизз вернулся к Бриану за забытым чемоданом. Когда Бриан с Натом пришли домой, Дизза уже не было. Не было и кейсов Бриана и Ната. У Ната в кейсе находились важные деловые документы, и их пропажа сулила серьезные неприятности, а в кейсе Бриана был большой запас неизвестных таблеток, с полдюжины любовных записок с именами, поляроидные фотографии его молодых друзей и, наконец, 20 000 долларов в коричневом пакете, полученных от последнего концерта и предназначенных для выплаты премий. Любое из этих разоблачений сделало бы «скандал Джона с Иисусом» веселым праздником Пасхи.

Нат уже много раз наблюдал, как у Бриана меняется настроение, но никогда ему не доводилось видеть, чтобы он так страшно переживал. Ему была ненавистна мысль, что его снова обвели вокруг пальца и втянули в скандал, грозящий разоблачениями.

Нат Вайс настаивал на необходимости известить полицию, но Бриан и слышать ничего не хотел. Он не желал рисковать, опасаясь скандала. Лучше пусть все останется у Дизза — бумаги, деньги, таблетки, чем допустить возможность, чтобы в этом копались газетчики. Бриан уже представлял себе заголовки. На следующее утро он вместе с «Битлз» улетел в Лондон.

Не успел Бриан подъехать к своему дому, как ему позвонил из Нью-Йорка Нат Вайс. Нат получил письмо от Дизза Джиллеспая, требовавшего еще 10 000 долларов наличными в обмен на фотографии и письма Бриана. «Заплати ему,— упрямо повторял Бриан.— Просто отдай эти чертовы деньги». Ничего не сказав Бриану, Нат нанял частного детектива в Лос-Анджелесе и по телефону договорился с Диззом о встрече. Дизз Джиллеспай не пришел, а прислал своего молодого сообщника, которого частный детектив и передал полиции. Сообщник «привел» их к кейсу в обмен на обещание не взимать штраф. В кейсе все еще лежали 12 000 долларов, но уже не было ни таблеток, ни компрометирующих писем и фотографий. Дизз забрал 8000 и скрылся.

Теперь Бриан жил под постоянной угрозой, что когда-нибудь Дизз обнародует письма и фотографии в газете. Он был настолько подавлен, что его личный врач Норман Кауан попросил меня под любым предлогом пожить несколько дней на Чэпел-стрит.

Однажды вечером после обеда Бриан ушел к себе в комнату. Поскольку это было для него не характерно, я через полчаса заглянул к нему проверить, все ли в порядке. Мне показалось, что он спит, и я попытался разбудить его. Но Бриан не спал, он был без сознания. Я похлопал его по щекам, а когда это не помогло, позвонил доктору Кауану. Доктор посоветовал вызвать «скорую помощь» и отвезти Бриана в ближайшую больницу Сент-Джордж, чтобы ему сделали промывание желудка.

Я все тщательно обдумал и отказался. По опыту с «Битлз» я знал, что больницы и полицейские участки имеют штат платных осведомителей, которые информируют газетчиков, если там появляются знаменитости, и попросил доктора Кауана приехать.

Мы с доктором и шофером вынесли Бриана через главный вход и аккуратно уложили на заднее сиденье серебристого «бентли». А я в машине д-ра последовал за ними. Шофер гнал «бентли» на бешеной скорости всю дорогу до Ричмонда, в то время как д-р Кауан делал Бриану искусственное дыхание. В Ричмонде Бриану промыли желудок и уложили в постель.

«Бриан, что с тобой? Зачем ты это сделал? У тебя же столько всего, ради чего стоит жить»,— говорил я ему.

«Это просто глупый несчастный случай,— слабо ответил Бриан.— Я принял на таблетку больше. Я не хотел этого».

Но, вернувшись в тот вечер на Чэпел-стрит, я узнал, что это не было несчастным случаем. На ночном столике Бриана рядом с пустым пузырьком из-под таблеток лежала предсмертная записка, которую я раньше не заметил. Там были такие слова: «Это все для меня чересчур, я не могу больше этого выносить». Далее шло короткое завещание, по которому он оставлял свой дом, дело и деньги матери и Клайву. Мне он тоже оставил небольшую сумму.

На следующий день я принес письмо Бриану в больницу и потребовал объяснений. Он был благодарен, что я никому о нем не сказал, и забрал письмо, обещая сжечь его.

Когда Бриана выписали из больницы, было решено, что он некоторое время отдохнет в специальной клинике в Патни...

Рассказом о последних гастролях «Битлз» мы заканчиваем публикацию глав из романа «Любовь, которую ты отдаешь». Отныне каждый из музыкантов пойдет своей дорогой...


Назад