Welcome to Beatles Online!


Интервью Джона Леннона и Йоко Оно журналу "Плейбой"

Джон Леннон и Йоко Оно. Откровенный разговор с затворнической четой об их совместной жизни и их удивительно искренние взгляды на жизнь "внутри" и "вне" "Битлз"...

Описывать бурную историю Битлз или же музыкальные и культурные фазы, через которые проходил Джон Леннон, значило бы рассказать всем давно известное. Почти все знают, что Леннон был духовным лидером Битлз - группы, крайне популярной и оказавшей глубокое воздействие на 60-е годы, перед тем, как она распалась в 1970. Некоторые их поклонники видели причину их распада в Йоко Оно - японке, второй жене Леннона. Говорили, что она оказывает чересчур большое влияние на Леннона. На протяжении всех 70-х они работали рука об руку. В 1975 Ленноны стали неуловимы для прессы. Правда, с тех пор в печати появлялось много всяких догадок и предположений. Но вот, несколько месяцев назад, они вышли из подполья, чтобы опровергнуть слухи и выпустить новый альбом. Ленноны решили дать интервью "Плейбою" - длиннейшее из всех, которые они когда-либо давали. Взять это интервью у них было поручено независимому обозревателю Дэвиду Шеффу. Когда он и один из репортеров "Плейбоя" встретились с Йоко Оно, чтобы обсудить основные пункты предстоящей беседы, она поразила их своей безапелляционной манерой высказываться. На замечание о том, что "Плейбой" получал интервью от многих знаменитостей, Оно сказала: "Такие люди, как Картер, представляют только свою страну. Джон и я - мы представляем весь мир". Впрочем, спустя несколько недель, когда интервью было завершено, она с энтузиазмом отнеслась к идее напечатать его в "Плейбое". Вот отчет Дэвида Шеффа:

"У этого интервью были отличные шансы не состояться вообще. Когда я завязывал первые контакты с организацией Леннон-Оно, один из помощников Оно позвонил мне и серьезно спросил: "Под каким знаком вы родились?" Очевидно, интервью зависело от того, как Йоко интерпретирует мой гороскоп подобно тому, как, по слухам, многие деловые решения Ленноны принимают исходя из положения звезд. Я уже представил себе, как объясняю своему редактору: "Очень сожалею, но моя луна находится в созвездии Скорпиона, поэтому интервью отменяется." Делать было нечего, и я выдал требуемую информацию: "23 декабря, 3 часа после полудня, Бостон".

Спасибо моей счастливой звезде! Вскоре они мне позвонили, и мы договорились об интервью. А еще через некоторое время я уже был в Нью-Йорке и проходил через мрачные ворота и многочисленные КПП в штабе Леннонов, знаменитом здании "Дакота" на улице "Сенттрал Парк Уест". Здесь они живут, и каждое утро в 8.00 Йоко Оно открывает тут свои "заседания".

С точки зрения многих людей, Йоко - одна из самых загадочных женщин. Ее загадочный образ основан на точных и не очень точных изложениях ее философских взглядов, на ее высказываниях об искусстве, а также, на том факте, что она никогда не улыбается. Он, также, основан, возможно, без всяких оснований, на ненависти к ней, как к колдунье и гипнотической личности, вроде Свенгали, которая управляет самим существованием Джона Леннона. Такое представление о ней держится с тех самых пор, когда она встретилась с Джоном- прежде всего потому, что она никогда его не опровергала, а еще потому, что она никогда не пыталась улыбаться. Вот почему, сняв обувь, дабы не попрать ее тоненький ковер, (таковы были инструкции), я гадал, какое еще испытание мне предстоит.

Итак, Йоко стала меня внимательно разглядывать. Наконец, она объяснила, что звезды, в самом деле благоприятствуют - даже очень. Я не стал спорить. Кто я такой, чтобы спорить на эту тему?

А на другой день я уже сидел напротив Джона Леннона. Нас разделяло два стакана "капуччино" (кофе со сливками), пачка французских сигарет (он называет их "сашими" - "мертвая рыба") и плитки шоколада с миндалем.

Спустя час, после начала нашей беседы, Леннон не оставил и следа от моих предвзятых мнений о нем. Он был со мной более открытым, искренним и остроумным, чем я мог ожидать. Раз Йоко дала ему "добро" на встречу со мной, он был готов откровенно говорить со мной обо всем. Он раскрывал мне свою душу, как это он делал лет 10 назад, когда курс терапии "первобытного крика" эмоционально и интеллектуально раскрепостил его. За неделю наших разговоров - с ними вместе и с каждым в отдельности - между нами, как мне показалось, установилось взаимопонимание. Однажды рано утром я получил этому подтверждение.

"Джон хочет знать, сможете ли вы побыстрее приехать сегодня?" - услышал я голос их сотрудника. Джон сам мне вкратце все объяснил:

"Один тип хочет всучить мне повестку в суд, а я не хочу сегодня этим заниматься. Ты не выручишь меня?" Мы сели в его лимузин и примчались на студию звукозаписи на 3 часа раньше, чем Леннон должен был там появиться. Когда мы подъехали к студии, Джон велел шоферу ехать очень медленно, а мне сказал, чтобы я выходил из машины первым. Убедившись, что все в порядке, он сказал мне: "Если кто-нибудь подойдет с бумагами - бей, не раздумывая". Когда я собирался вылезти из машины, он сказал, указывая на какого-то алкаша, который спал прислонившись к стене дома: "Может, это он и есть. Знаешь, они мастера маскироваться". Леннон быстро проскочил в лифт, увлекая меня за собой. Наконец, двери лифта закрылись, и он облегченно вздохнул. Вдруг до него дошел весь комизм ситуации, и он зашелся смехом: "Как будто я снова в "Вечере трудного дня" или в "Хелпе", - сказал он.

В процессе интервью становилось все яснее, что больше всего Джона и Йоко волнует непонимание другими людьми их сложных отношений. "Почему нам не верят, когда мы говорим, что просто любим друг друга?" - с волнением восклицал Джон. Загадка Йоко Оно постепенно прояснялась по мере того, как под суровой оболочкой проступало человеческое нутро: например, когда однажды посреди серьезного разговора о капитализме, она вдруг икнула, то не смутилась, а прыснула со смеху. А с этим "прыском" она вдруг предстала совсем простой, ранимой, застенчивой и обаятельной - ничуть не похожей на монстра, прибывшего с Востока, чтобы промывать мозги Леннону.

Она родилась в 1933 году в Токио. Ее родители были банкирами и принадлежали к высшему свету. В 1951 ее семья переехала в Скардейл, штат Нью-Йорк. Там она поступила в колледж Сары Лоуренс. В 1957 году она вышла замуж за музыканта Тоши Учиянаги. Они разошлись в 1964, и в том же году она вышла замуж за Тони Кокса. Кокс удочерил ее дочь от первого брака, Кьоко. С Коксом Йоко развелась в 1967 и через 2 года вышла замуж за Джона Леннона.

Биография Джона Леннона всем хорошо известна, и останавливаться на ней нет смысла. Переходим прямо к записи беседы.

Эта новость у всех на устах: Джон Леннон и Йоко Оно снова в студии, они записываются впервые с 1975, когда они внезапно исчезли из виду. Начнем с тебя, Джон. Чем ты занимался все это время?

Л: Я пек хлеб и присматривал за ребенком.

Вопрос: Ну, а какие тайные дела были еще в это время?

Л: Все, кто задавали мне этот вопрос за эти годы, все спрашивали: А что ты еще делал? На этот вопрос я отвечал: "Вы, что серьезно?" Потому что любая домохозяйка знает, что кухня и дети - эта работа занимает весь день. Когда я первый раз испек хлеб, я чувствовал себя как победитель. Но потом, когда я увидел, что этот хлеб поедают, я подумал: "Черт возьми, неужели мне за это не дадут золотого диска, не посветят в рыцари, ничего-ничего?"

В: Почему ты стал "домохозяином"?

Л: Причин много. С 22-х лет до 30-ти с лишним я был связан разными обязательствами и контрактами. Столько лет я угробил, а кроме этого ничего не знал. Не был свободен. Я находился в клетке, а мой контракт был как бы материальным выражением этого. Настал момент, когда я почувствовал, что для меня важнее обратиться лицом к самому себе, к реальной жизни, чем продолжать рок-н-ролльную жизнь, взлетая и падая вместе с капризами собственного исполнения или мнения о тебе публики. Рок-н-ролл всегда был веселой забавой. Я отказался от обычной в нашем деле альтернативы: либо езжай в Лас-Вегас и пой там в кабаре свои хиты, либо отправляйся к чертям на тот свет, как это делал Элвис.

О: Джон был как художник, который мастерски рисует круги: он делает только это, и это становится его фирменным знаком. а для рекламы у него есть своя галерея. На следующий год он будет рисовать треугольники или что-нибудь еще. Но все это никак не отражает его настоящую жизнь. Когда делаешь одно и то же в течении 10 лет, тебя потом за это награждают.

Л: 10 лет рисуешь круги и треугольники, и, вот, получай большой приз: рак. Я превратился в ремесленника и мог бы продолжать оставаться им. Я уважаю ремесленников, но быть одним из них мне не интересно.

О: Только для того, чтобы доказать, что ты можешь продолжать "печь блины".

В: Вы имеете в виду, конечно, пластинки?

Л: Да, печь их, как блины, как это делают те, кто регулярно, раз в полгода выдает альбом только потому, что это требуется по контракту.

В: Ты намекаешь на Пола Маккартни?

Л: Не только. Я потерял самое главное для художника - свободу творчества, потому что дал закабалить себя навязанным представлениям о том, каким должен быть художник. Многие гибнут по этой причине - спиваются, как Дилан Томас, сходят с ума, как Ван Гог или умирают от венерической болезни, как Гоген.

В: И все-таки большинство предпочитают продолжать "печь блины". Как тебе удалось найти выход?

Л: Большинство не живут с Йоко Оно.

В: То есть???

Л: У большинства людей нет верного друга, который будет говорить правду и откажется жить с человеком, который пудрит всем мозги. Я, например, мастер на это дело. Я могу напудрить мозги себе и всем вокруг. Мой ответ: Йоко.

В: Что она сделала для тебя?

Л: Она показала мне возможность альтернативы. "Ты не обязан это делать" "Не обязан? Правда? Но ведь... Но-но-но..." Конечно, все было не так просто и не за одну ночь дошло до сознания. Потребовалось "постоянное подкрепление" с ее стороны. Уйти со сцены гораздо труднее, чем продолжать. Я делал и то, и другое. По контракту я регулярно, точно в срок, выдавал пластинки - с 1962 по 1975. Мой уход был похож на то, что происходит с человеком: когда ему стукнет 65: он вдруг как бы уже и не существует больше, его выгоняют с работы. (Стучит по столу 3 раза): "Ваша жизнь окончена. Ступайте играть в гольф".

В: Йоко, а как ты отнеслась к тому, что Джон стал домохозяйкой?

О: Когда мы выходили на улицу, к нам всегда кто-нибудь подходил и спрашивал: "Джон, чем ты сейчас занимаешься?" А меня никогда не спрашивали, потому что, раз я - женщина, то, значит, ничем не занимаюсь - люди так на это смотрят.

Л: Когда я убирал за кошкой или кормил Шона, она (Йоко) сидела в это время в прокуренных комнатах и разговаривала с жирными людьми, такими жирными, что у них даже не застегивались пиджаки.

О: Я занималась деловыми вопросами: старыми - "Эппл", "Маклен" и новыми.

Л: Нам пришлось заняться бизнесом. Перед нами был выбор: снова позвать какого-нибудь дядю или самим взяться за дело. Все эти адвокаты, которые были у нас раньше, получали четверть миллиона долларов в год и только за то, что сидели в "Плаце" и трескали семгу. Мало кто из них интересовался делами. У каждого дяди есть мальчик, делающий за него всю черную работу. У каждого битла было по 4, по 5 таких работников. Поэтому, мы и решили: займемся этим сами. Сначала сделаем все дела, скинем эту обузу, а потом начнем спокойную жизнь. Это взяла на себя Йоко, потому что из нас двоих только она способна заниматься делами на таком уровне.

В: Йоко, а у тебя был опыт ведения дел такого масштаба?

О: Я научилась. Всякие юридические тонкости болше не являются для меня тайной. Весь этот истэблишмент больше не пугает меня. Политики тоже перестали быть для меня тайной за семью печатями. Поначалу моему бухгалтеру и моему адвокату не нравилось, что я вникаю во все и указываю им, что надо делать.

Л: Здесь было немножко от таких рассуждений: мол, конечно, она жена Джона Леннона, но вряд ли она действительно выступает как его представитель.

О: Бывало, какой-нибудь адвокат присылал нам письмо, но вместо того, чтобы адресовать его мне, он адресовал его Джону или моему адвокату. Я снесла много оскорблений от них. Они говорили: "Но вы ничего не понимаете в юриспуденции, я не могу говорить с вами". Я отвечала: "Хорошо, говорите со мной так, чтобы мне было понятно. Я тоже директор".

Л: Они этого не выносят. Но им приходится терпеть, потому что, именно она представляет нас обоих (фыркает). Знаешь, они и все мужики толстые и жирные, жрущие водку, привыкшие нападать. Недавно она провернула такую сделку - выгодную и нам, и им, а они сопротивлялись, мешали ей заключить эту сделку - на том основании, что это она придумала, а кто она такая - всего лишь, женщина, да и не профессионал, к тому же. Потом, когда вся выгода стала им ясна, один из них сказал5 "Ну это опять, благодаря Леннону". А Леннон тут был ни при чем.

В: Почему вы решили вернуться к записям на студии и к общечеловеческой жизни?

Л: Человек вдыхает и выдыхает. Нам так хочется. У нас есть, что сказать. Мы, вообще, и раньше пытались вместе делать музыку, но это было давно, когда все люди смотрели на Битлз, как на что-то священное, как на святых, которым не положено выходить из своего круга. В те времена нам трудно было работать. А сейчас, нам кажется, люди уже все забыли, или подросли, так что, мы можем сделать вторую вылазку в ту сферу, где мы оба - она и я, - делаем музыку, вот так просто. И я совершенно не какой-то там волшебный принц-мистик из рок-н-ролльного царства, который потехи ради занимается диковинной музыкой в компании с экзотической восточной женщиной-драконом, как это изображала раньше пресса.

В: Кто-то обвиняет тебя в заигрывании с масс-медиа. Сначала ты становишься затворником, когда у тебя выходит новый альбом, ты начинаешь давать новые выборочные интервью.

Л: Это просто абсурд. Нас всегда обвиняли в стремлении сделать себе рекламу, да пошумней. В той статье "Ньюсуика" (29 сентября 1980) говорится будто репортер нас спросила: "Почему вы ушли в подволье?" Во-первых, она спросила по-другому, а во-вторых я не уходил в подполье. Я просто перестал говорить с журналистами. Это было очень забавно. В тот период я называл себя Гретой Хъюс или Говардом Гарбо. Но слухи все равно ходили. Мы никогда не исчезали из прессы, но интересное дело: когда мы не давали интервью, о нас писали больше, чем когда давали.

В: Как ты относишься к нападкам в прессе на Йоко, эту, как ты говоришь, женщину-дракона?

Л: Мы оба очень чувствительные люди, и эти нападки нас очень задевали. Мы не могли понять, зачем это делается? Когда ты влюблен и когда кто-то спрашивает тебя: "Как ты можешь быть с этой женщиной?", ты отвечаешь: "Что вы хотите этим сказать? Почему вы хотите бросить в нее камень или наказать меня за то, что я люблю ее?". Любовь помогла нам пережить все это, но были очень тяжелые моменты, когда мы были близки к полному отчаянию. Но мы выжили, и вот, мы здесь. (Запрокидывает голову): "Спасибо, спасибо, спасибо Тебе!"

В: А как насчет того обвинения, что Йоко - колдунья и околдовала Джона, что он под ее контролем?

Л: Ну, это чепуха. Никто меня не контролирует. Я не поддаюсь контролю. Единственный человек, который может меня контролировать - это я сам, но и это очень редко получается.

В: Тем не менее, многие верят в это.

Л: Послушай, если кто-то производит на меня большое впечатление, будь то Махариши или Йоко Оно, всегда наступает момент, когда оказывается, что король гол. Наступает прозрение. Итак, слушайте все, кто думает, что я позволяю себя одурачить: вы меня оскорбляете. Что вы думаете о Йоко - это ваше дело. Мне важно, что я о ней думаю. Потому что - fuck you brother and sister - вы ни черта не понимаете. Я живу не для вас. Я живу для себя, для нее и для ребенка!

О: А для меня это вообще жуткое оскорбление.

Л: Тебя всегда оскорбляют, моя дорогая жена. Это естественно.

О: Что, мне делать больше нечего, как контролировать кого-то?

Л: Я ей не нужен.

О: У меня своя жизнь.

Л: Ей не нужен битл. Кому нужен битл?

О: Почему меня считают какой-то злодейкой? С Махариши Джон выдержал два месяца. Я, наверное, самая злодейка из злодеек, раз он живет со мной уже 13 лет.

Л: Но люди, действительно, так про тебя говорят.

В: Так почему же все-таки?

Л: Во-первых, они цепляются за то, чего у них самих никогда не было. Всякий кто утверждает, что интересуется мной как индивидуальным артистом или даже частью Битлз: если он не понимает, почему я сейчас с Йоко, значит, он никогда не понимал того, что я говорил. А если он не понимает этого, значит, он вообще ничего не понимает. Он просто дрочит на... это может быть кто угодно - Мик Джеггер или еще кто-нибудь. Пусть они дрочат на Мика Джеггера. о'кей? Мне это не нужно.

В: Он это оценит!

Л: Мне это совершенно не нужно. Пусть они гоняются за "Уингз". Забудьте обо мне. Если хотите, гоняйтесь за Полом или Миком. Я не для этого живу. И если, это кому-то еще не ясно из моего прошлого, я снова заявляю об этом здесь, посреди этих жоп и тптек: идите играть с другими мальчиками, отстаньте от меня, играйте с "Роллинг Стоунз", "Уингз".

В: Ты хочешь...

Л: Нет, погоди, я еще не договорил. (Вскакивает и влезает на холодильник). Никто и никогда почему-то не говорил6 что Пол меня околдовал, или что я опутал его своими чарами. Тогда они не считали это ненормальным, когда два парня жили вместе. Почему они никогда не задавались вопросом: "Почему это они всегда вместе? Интересно, а чем это они занимаются за кулисами? Что это значит: Джон и Пол? Как они могут так долго быть вместе?" В ранние годы мы больше пробыли вместе, чем Джон с Йоко: вчетвером спали в одной комнате, чуть ли не в одной постели, в одном грузовике, были вместе ночью и днем, ели, писали, и какали вместе!!! Понимаете - все делали вместе!!! И никто тогда не говорил ни слова про "чары". Говорили, правда, что мы под чарами Брайана или Мартина - но по той причине, что всегда есть кто-то, кто что-то для тебя делает.

Вот сейчас "Роллинг Стоунз" поздравляют с тем, что они вместе уже 12 лет. Во дают! Хорошо, что у Чарли и Билла есть еще свои семьи. В 80-е годы люди будут говорить: "Почему эти парни все еще вместе? Разве они не могут вкалывать самостоятельно? Почему вокруг них всегда должна быть кодла друзей? Неужели лидер боится, что кто-то пырнет его ножом в спину?" Вот какие вопросы им будут задавать. Вот какие, черт возьми, вопросы!!! Битлз и Стоунз будут уже реликтами, когда о них будут вспоминать. А те времени, когда ансамбли состояли из одних мужчин, уйдут в прошлое - про это будут показывать кинохронику. Будут показывать, как парень с накрашенными губами вертит жопой, а остальные четвером. все с черным гримом, пытаются изображать из себя похотливых мужиков. Над этим будут смеяться в будущем, а не над супружеской парой, которые поют, живут и работают вместе. Иметь друзей и кумиров - мужчин - это нормально, когда тебе 16, 17, 18 лет. Но, если тебе - 40, а ты еще живешь той жизнью, это значит, что в голове у тебя все еще 16 лет.

В: Начнем сначала. Расскажи нам историю о том, как чудесный принц мистик встретил свою экзотичную восточную даму-дракона. Л: Это было в 66-м году в Англии. Мне сказали, что одна японская художница-авангардистка, приехавшая из Америки, устраивает хеппиннинг. Я ходил по выставке и увидел лестницу, влез по ней к потолку, обнаружил там подвешенную трубу, посмотрел в нее - чувствуя себя идиотом - и прочитал одно слово "Да". А в те годы авангардом считалось, когда человек разбивал в дребезги пианино или скульптуру, в общем, все было анти-, анти-, анти-. Скучное отрицание. А тут я прочел это "да" и решил остаться на этой выставке среди гвоздей и яблок.

Там была одна надпись, которая возбудила мое любопытство: "Вбей гвоздь". Я спросил: "Можно я вобью гвоздь?" Йоко ответила: "Нет, потомучто открытие назначено на завтра". Но тут к ней подошел владелец галереи и прошептал на ухо: "Пусть вобьет. Знаешь, он - миллионер. Может, он потом купит этот экспонат". Они начали шептаться-совещаться. Наконец, она говорит: "Ну, хорошо, можешь забить этот гвоздь, но сперва заплати за это 5 шиллингов". И вот я, хитрожопый такой, говорю: "Хорошо. Я дам тебе воображаемые 5 шиллингов и вобью воображаемый гвоздь". Вот так и произошла наша встреча, она что-то почувствовала, я что-то почувствовал, а остальное - это уже, как говорится, история.

В: Что было дальше?

Л: Конечно, я был тогда битлом, но кое-что уже начало меняться. В 1966, как раз перед тем, как мы познакомились, я поехал в Альмерию - это в Испании - на съемки фильма "Как я выиграл войну". Мне полезно удирать на некоторое время. Я пробыл там полгода. Там, я, кстати, написал "Земляничные поля". У меня было много свободного времени, я мог поразмышлять один, без других. С тех пор я стал искать, куда мне уйти (от остальных битлов), но у меня не хватало смелости шагнуть в лодку и оттолкнуться от берега. Но, когда я влюбился в Йоко, я понял: боже мой, это не похоже на все, что было у меня до этого! Это было что-то совсем другое. Это больше, чем хитовая пластинка, чем золотой диск, больше, чем что бы то ни было. Это невозможно описать словами.

В: Было ли желание оставить Битлз связано с тем, что ты полюбил Йоко?

Л: Как я уже говорил, мысль об уходе зародилась еще до встречи с Йоко, но, когда я познакомился с ней - это было так, как будто она - моя первая женщина. А, когда у тебя появляется женщина, ты оставляешь приятелей в баре, а сам уходишь. Ты уже больше не играешь с ними в футбол или, там, в бильярд. Некоторые, правда, продолжают играть - но только по пятницам, вечерами. Но когда я нашел свою единственную женщину, интерес к друзьям пропал, они стали просто школьными приятелями, не более. Как поется в песне: "эти свадебные колокола разбили нашу старую кодлу". Мы поженились спустя 3 года, в 1969. Это был конец нашей старой кодлы.

Просто так случилось, что ребята из этой старой кодлы были знаменитыми людьми, а не просто ребятами из местного бара. Все были страшно недовольны. В нас кидали кусками говна, образно говоря. Было много ненависти.

О: Даже вот совсем недавно я прочла, что Пол сказал: "Я могу понять, почему он хочет быть с ней, но я не могу понять, почему он хочет быть с ней все время".

Л: Йоко, ты все еще несешь этот крест? То было много лет назад.

О: Нет, нет, нет. Он сказал это совсем недавно. Получилось так, что я легла с парнем, которого полюбила, а проснулась утром и увидела, что рядом с нами 3 его родственника!

Л: Я всегда подозревал, что в Get Back есть шпилька в наш адрес. Когда мы записывали ее на студии, то всякий раз, когда Пол пел строчку "Возвращайся туда, откуда пришла!", он глядел на Йоко.

В: Ты шутишь?

Л: Нет, я не шучу. Но он, наверно, скажет, что я параноик. (Следующий кусок интервью я провел с Джоном наедине).

В: Джон, я знаю, тебе тысячу раз задавали этот вопрос, и все же: почему ты считаешь, что Битлз не могут снова собраться все вместе, чтобы заниматься музыкой?

Л: Зачем возвращаться опять к школе? Почему я должен возвращаться на 10лет назад, чтобы поддержать иллюзию, которая, как всем известно, уже не существует? Она не может существовать.

В: Забудем про иллюзию. Но почему бы не делать иногда великую музыку вместе? Ты согласен, что Битлз делали великую музыку?

Л: Почему Битлз должны давать еще что-то? Разве они не дали все, что могли, за 10 лет? Разве они не отдали на это самих себя? Ты рассуждаешь, как типичный фэн, который безумно любит своего кумира, но завтра может его возненавидеть. Он говорит: "Спасибо вам за все, что вы для нас сделали в 60-е, но что вам стоит сделать мне еще одну инъекцию? Сотворить еще одно чудо?"

В: Мы не про чудеса говрили, а про хорошую музыку.

Л: Роджерс когда-то работал с Хартом, потом стал работать с Хаммерстайном. По-твоему, он был не прав? Обязан ли Дин Мартин выступать вместе с Джерри Льюисом только потому, что мне нравилось когда они были вместе? Что это за игра такая - делать что-то только потому, что это нравится другим? Вся битловская идея была делать то, что вы хотите, правильно?

Когда я был битлом, я считал, что мы - лучшая группа в мире. Мы все так считали, и именно вера в это сделала нас тему, кем мы были, называйте это лучшей рок-н-ролльной группой, поп-группой или чем угодно.

Но проиграй мне сегодня все эти записи, и я скажу: хочу переделать все до одной, черт возьми. Нет ни одной... Вот вчера я слышал по радио"Люси в бриллиантовых небесах". Это ужасно. Запись просто страшная. То есть песня-то отличная, но сделана плохо, понимаешь? Но таков художнический тип, не правда ли? Художник всегда собой недоволен, иначе он не может творить. Но, возвращаясь к тому вопросу о музыке Битлз, отвечу так: мы делали и хорошие вещи и плохие.

В: Многие полагают, что ни одна из песен Пола после распада не может сравниться с его песнями битловского периода. Если честно, то считаешь ли ты, что какие-то из твоих песен послебитловских времен будут помнить так же долго, как "Земляничные поля" или "Все, что нужно - любовь"?

Л: "Представьте", "Любовь" и песни, сделанные с Пластик Оно Бонд, можно поставить в один ряд с любой песней, которая сделана когда был битлом. Они ничуть не хуже.

В: Кажется, ты пытаешься сказать: "Мы были просто хорошей группой, которая делала хорошую музыку, тогда, как весь мир говорит: "Это была не просто хорошая музыка, это была самая лучшая музыка".

Л: Ну, а если самая лучшая, то что из этого?

В: Ну...

Л: Она не может повториться! Когда что-то хорошее кончается, об этом почему-то все так говорят, будто вся жизнь кончилась. Но, когда выйдет интервью, мне будет 40, Полу 33. Элтон Джон, Боб Дилан - все мы еще сравнительно молоды. Игра еще не окончена. Все говорят про последнюю пластинку или последний концерт Ьитлз, но даст бог, впереди еще 40 лет продуктивной жизни. Я не берусь судить, что лучше "Я - морж" млм "Представьте". Пусть судят другие. А я их делаю. Я не сужу, а делаю.

В: Ты говоришь, что не хочешь возвращаться на 10 лет назад, что слишком многое изменилось. Но, разве тебе не кажется, что было бы интересно снова собраться вместе, с вашим новым опытом и, так сказать, скрестить ваши таланты?

Л: Если Элвиса возвратить к периоду Sun Record, то будет ли это интересно? Не знаю. Лично я довольствуюсь тем, что слушаю его пластинки тех лет. Я не хочу выкапывать его из могилы. Битлз больше не существуют и никогда не будут вместе. Джон Леннон, Пол Маккартни, Джордж Харрисон и Ринго Старр могут, конечно, дать один концерт, но они не могут снова быть битлами, которые поют "Земляничные поля" или "Я - морж", потому что нам не 20 лет. И нам уже никогда не будет 20 лет, как и тем, кто нас слушает.

В: По-моему, ты слишком серьезно к этому подходишь. А если это просто ностальгическая забава? Встреча одноклассников?

Л: Я никогда не ходил на встречи одноклассников. Мой девиз: с глаз долой - из сердца вон. Вот моя жизненная позиция. Поэтому, я без всякой романтики смотрю на свое прошлое. Прошлое я оцениваю только с двух точек зрения: что там было приятного и что помогло психическому росту. Это единственное, что меня интересует из прошлого. Я не верю во вчера (I don't believe in yestuday). Меня интересует только то, что я делаю сейчас.

В: Но многие люди твоего поколения считают, что когда битлз распались, умер определенный вид музыки... и духа.

Л: Если они тогда не понимали Битлз и 60-е, то чем, черт возьми, мы можем помочь им сейчас? Должны ли мы снова делить рыбу и хлеба для толпы? Чтобы нас снова распяли? Должны ли мы снова ходить по воде, потому что куча болванов не видела этого чуда тогда, в первый раз, а если и видела, то не уверовала? Знаешь, вот этого они и требуют: "Слезайте с кресла. Я не понял первого акта. Можете еще раз повторить?" Не можем. Нельзя вернуться домой - его больше нет.

В: Не кажется ли тебе, что шумные требования воссоединения Битлз простыли несколько?

Л: На днях я слышал по радио кое-какие песни Битлз. Например, Gren Onion, нет, Glass Onion- я не знаю своих песен, даже их!!! Я стал слушать ее, потому что это редкая запись...

В: Именно она подкрепила слухи о смерти Маккартни: там есть такая строчка: "Морж - это Пол".

Л: Да. Но эта строчка была шуткой. Я ее вставил частью от того, что знал, что скоро покину ребят. Я как бы цинично говорил Полу: "На, возьми эту корку, эту иллюзию, эту финальную ласку, потому что я покидаю тебя". Во всяком случае, эту песню обычно не передают. Если радиостанция устраивает битловский уикенд, она играет одну и ту же подборку из 10 песен: A Hard Days Night, Help, Yestuday). При этом обилии материала (таком огромном количестве) мы слышим всего десяток песен. И вот я слышу, как диск-жокей говорит: "Я хочу сказать спасибо Джону, Полу, Джорджу и Ринго за то, что они не собрались снова и не испортили хорошую вещь". Я подумал, что это добрый знак, кажется люди начинают кое-что понимать.

В: Не будем говорить о тех миллионах, которые вам предложили за "воссоединительный концерт". Но вот несколько лет назад продюсер Лорн Майклз сделал вам щедрое предложение: 3200 долларов за совместное выступление на шоу "В субботу вечером". Как вы к этому отнеслись?

Л: Да, помню, было такое. Мы с Полом смотрели это шоу по ТВ. Он гостил у нас тогда в "Дакоте". И мы, действительно, чуть не поехали туда ради хохмы. Чуть не сели в такси даже. Но, в концехконцов. мы не поехали - устали чертовски.

В: Как случилось, что вы вместе с Полом смотрели телевизор?

Л: Было такое время, когда Пол заладил приходить к нам с гитарой. Сначала я его впускал, а потом не выдержал и сказал: "В следующий раз звони по телефону перед тем, как прийти. Сейчас не 1955 год и не стоит приходить вот так, внезапно. Он, конечно, обиделся, хотя я очень вежливо это сказал. Я просто имел в виду, что, когда ты весь день возишься с ребенком, а тут кто-то падает, как снег на голову... В общем, возвращась к тому вечеру, он пришел с Линдой и мы стали смотреть шоу. Глядели, глядели, а потом у нас возникла мысль: "А что, если взять и нагрянуть туда, а? То-то будет смеху!" Но мы не поехали.

В: И вы больше не видились с Полом?

Л: Нет. И мне жаль, что так получилось: я не хотел его обидеть.

В: Я спрашиваю потому, что всегда много разговоров: нынешние битлы - страшные враги или лучшие друзья?

Л: Ни то и ни другое. Я давно уже не видел никого из битлов. Кто-то спросил меня, что я думаю о последнем альбоме Пола, и я ответил, что, по-моему, Пол там грустный, в депрессии. Но потом я понял, что не слышал всего альбома, а только один трэк-хит Coming Up. Он мне показался добротной работой. Потом я слушал еще что-то и мне показалось, что Пол чем-то угнетен* Но я не слежу на работой "Уингз". Мне наплевать, что они там делают, или что Джордж делает на своем новом альбоме, или Ринго. Мне это неинтересно, также, как меня не интересует то, что делают Элтон Джон или Боб Дилан. И не потому, что я такой черствый. Нет, просто я слишком занят своей собственной жизнью и я не могу следить за тем, что делают другие, будь то Битлз или мои товарищи по колледжу, или те, с кем я был тесно связан до Битлз.

В: Оставляя coming Up в стороне, как ты оцениваешь роль Пола после того, как он ушел из Битлз?

Л: Я восхищаюсь тем, как Пол начал все с нуля, сколотил новую группу и стал играть в маленьких танцзалах. Именно это он хотел проделать с Битлз: он хотел, чтобы мы вернулись в танцзалы и опять делали то, что и раньше. А я не ... В этом была одна из серьезных проблем, наверное, в этом все и дело, не знаю... Но, в общем, я восхищаюсь тем, как Пол сошел со своего пьедестала и сейчас он опять на нем. Он сделал то, что хотел сделать. Это хорошо, но это не то, что я хотел сделать.

В: А что ты думаешь о его музыке?

Л: The Long and winding Road была его любимой песней. Хотя должен сознаться, что я мало следил за тем, что он делает.

В: Ты говоришь, что не слушал работ Пола и толком не говорил с ним с того вечера в вашей квартире...

Л: Да, толком не говорил - это подходящее слово. Я толком не говорил с ним целых 10 лет. Потому что мы не были вместе: он делал свое, а я свое. Да и некогда ему было разговоры разговаривать - ведь у него 25 детей и около 20 миллионов дисков. Он всегда в работе.

В: Тогда поговорим о вашей совместной работе. Какой вклад вносил каждый в сочинительную команду Леннон-Маккартни?

Л: Можно ответить так: он обеспечивал легкость, оптимизм, а я вносил грусть, диссонанс, блюзовые интонации. Было время, когда я думал, что не умею сочинять приятные мелодии, что это дело Пола, а я вхожу в прямой рок-н-ролл. Но, когда я думаю о некоторых своих песнях, например, In my life или из более ранних, This Boy, то прихожу к выводу, что они также мелодичны, как и лучшие песни Пола. Пол много учился, играл на многих инструментах. Он, бывало, говорил: "Почему бы тебе не изменить это место? Эту ноту ты уже 50 раз использовал". Потому что я хватал ноту, совал ее в песню и был доволен. И потом моя роль часто заключалась в том, что именно я решал, куда пойдет дальше моя песня, для которой у Пола было только начало. Во многих песнях средний квадрат, то есть мост, принадлежит мне.

В: Например?

Л: Возьмем Michelle. Мы с ним жили в какой-то гостинице, и вот однажды входит он, что-то напевая. Это были первые аккорды "Мишелл" (поет первый куплет). Он говорит: "Ну, а что дальше?" В то время я увлекался певицей блюзов Ниной Симонэ, много слушал ее, и вот вспомнил, как в одной песне она тянет: Это навело меня на мысль придумать что-нибудь в этом роде для среднего квадрата Мишелл (поет).

В: А какие различия были в смысле текстов?

Л: Мне всегда было легче писать тексты, хотя Пол тоже способный текстовик, только он не считает себя таковым. И поэтому не старается. Вместо того, чтобы принять на себя всю ответственность он старается уклониться от нее. Hey Jude - вот отличный текст. Здесь нет моего вклада. И в других его песнях есть отличные строчки, которые показывают его потенциальные возможности как текстовика. Только он редко доводит это до конца. Но в ранние годы мы не обращали внимания на текст, достаточно было, чтобы песня имела хоть какое-то подобие темы: она любит тебя, она любит его, они все любят друг друга. Нам было важно общее звучание и изюминка в песне. Да и сейчас я считаю это самым главным, хотя стараюсь, чтобы текст был осмысленным сам по себе, без мелодии, взятой вне песни.

В: Какой текст, например, вы с Полом написали вместе?

Л: Например, We can work ir Out. Пол сделал первую часть, я - средний квадрат. Если Пол пишет: "Мы можем все уладить" - очень оптимистично, то я нетерпеливо перебиваю его: "Жизнь слишком коротка, мой друг, чтобы тратить ее на ссоры по пустякам"...

В: Пол рассказывает, а Джон философствует.

Л: Именно. Но я всегда был таким до Битлов и после Битлз. Я всегда спрашивал, почему люди совершают те или иные поступки и почему общество такое, какое оно есть. Я не довольствуюсь тем, что лежит на поверхности, мне нужно копнуть глубоко.

В: Когда ты рассказываешь о том, как вы вместе работали над текстом одной песни, например, We can work it out, то возникает мысль, что ты сотрудничал с Полом теснее, чем это раньше признавал. Разве ты не говорил, что большинство своих песен вы написали порознь, хотя и ставили на них ваши имена вместе?

Л: Да, но я говорил неправду (Смеется). Я это говорил, когда был зол и мне казалось, что мы все делали порознь. На самом деле многие песни мы сочиняли вместе.

В: Но многие все-таки написаны отдельно?

Л: Много и таких. Например, "Сержант Пеппер" - это идея Пола. Я вспоминаю, что он долго с ней носился, а потом вдруг позвал меня на студию и сказал, что пора написать несколько песен. Он дал срок всего 10 дней и за это время я написал "Luycy in the Sky with Diamond" и "Day in the life". Мы мало общались тогда, а потом стали еще меньше общаться. Вот почему меня все это раздражало. Но теперь я понимаю, что это было просто продолжение старой игры в соперничество.

В: Но эта игра была вам полезна, ведь так?

Л: Да, в ранние времена. Мы делали пластинку за 12 часов. Каждые 3 месяца от нас требовали сингл, и нам приходилось сочинять песни для него или в автобусе или в номере отеля. Поэтому, сотрудничество было не только музыкальное, но и вообще деловое.

В: Не кажется ли тебе, что именно этого делового сотрудничества, это магии вам впоследствии так не хватало?

Л: Я никогда этого не ощущал. Не хочу, чтобы это было понято так, будто Пол был мне не нужен. Когда он был рядом, то все получалось. Но мне легче говорить о том, что я дал ему, чем о том, что он дал мне. И он бы сказал то же самое.

В: Позволь тебя перебить. Раз мы говорим о текстах и о твоем недовольстве Полом, то скажи, что побудило тебя написать "How lo you Sleep", где есть такие слова: "Те чудики были правы, когда говорили, что ты умер" или "Единственное, что ты сделал, это- вчера (Yesterday), а с тех пор, как ты ушел, ты всего лишь обычный денек (Jun Anathek Day).

Л: (Улыбается). Знаешь, на самом деле я не так уж и злился тогда. Но я использовал свое недовольство Полом, чтобы создать песню. Он понял, что она направлена прямо против него, да все вокруг жужжали ему при это. Но, знаешь, на его альбоме, еще до моего, были шпильки в мой адрес. Он так туманно выражается, а я всегда говорю прямо, режу правду-матку. Итак, он сделал по-своему, а я по-своему. А что касается моего высказывания, которое ты процитировал, то, действительно, я думал, что Пол умер в творческом отношении, в каком-то смысле.

В: Вот к этому мы и подходим: ты говоришь, что твои послебитловские работы не хуже старых, но если говорить об всех вас, то не имеем ли мы здесь случай, когда творческое целое превосходит отдельные свои компоненты?

Л: Не знаю, устроит ли тебя такой ответ: когда Битлз играли в Америке первый раз, они играли как чистые ремесленники, то есть все это исчезло уже давно. В этом же смысле творческие силы покинули нас еще в середине 60-х. Когда мы с Полом начали работать вместе, это была как начало тесных взаимоотношений между двумя людьми. Энергия переливала через край. В период "Сержанта" наши отношения вызрели окончательно. Продолжай мы работать дальше вместе появилось бы, наверно, много интересных вещей, но они не были такими же.

В: Перейдем к Ринго. Как ты оцениваешь его как музыканта?

Л: Он сам по себе уже был звездой уже в Ливерпуле еще до встречи с нами. Он был профессиональным ударником, пел, выступал, имел большой успех. Он играл в одной из знаменитых групп в Англии, особенно в Ливерпуле. Так что, талант Ринго так или иначе, проявился бы в той или иной сфере. Не знаю в какой - в актерской ли игре, в пении или в игре на ударных, не знаю , но в нем всегда была какая-то творческая искра - сразу и не определишь какая, - которая вселяла уверенность: да, этот не пропадет, с Битлз или без них, но не пропадет. Ринго чертовски отличный ударник. Технически он не очень силен, но я думаю, что его недооценивают как ударника, точно так же, как Пола недооценивают как басиста. Пол был одним из самых изобретательских басистов-новаторов, и половина того, что сейчас делается, создано с его битловских работ. Во всем, что касается его самого, он - эгоманьяк, но вот по отношению к своим талантам бас-гитариста он был всегда как-то очень робок. Я думаю, что Пол и Ринго любого другого из лучших рок-музыкантов. Технически они не лучше, как и все мы... Никто из нас не знает нот. Но как чистые музыканты, как люди вдохновения, они не хуже других.

В: Что ты думаешь о музыке Джорджа?

Л: Альбом All Thigs Must Pacs, по-моему, был отличным. Просто он слишком длинный.

В: Как ты относишься к тому процессу, который Джордж проиграл, когда его обвинили, что от содрал My Sweet Lord с песни Ширлез?

Л: Он смело пошел на это. Он знал, что делал.

В: Ты хочешь сказать, что это был сознательный плагиат?

Л: Наверно. Он не такой дурак. А вообще это не имеет никакого значения, если только не брать денежный аспект. Он мог бы изменить пару аккордов, и никто его бы не тронул, но он этого не сделал и поплатился. Наверно, он думал, что бог простит ему этот грех. (Ко времени выхода в свет этого номера суд признал Харрисона виновным в "подсознательном плагиате", но еще не определил размер штрафа).

В: Вообще ты почти не упоминаешь Джорджа в этом интервью.

Л: Дело в том, что меня обидела его книга I Me Mine. Так что, и пусть послушает мою отповедь. Он издал частным образом книгу о своей жизни, и там есть вопиющий факт: он утверждает, что я не оказал ни малейшего влияния на его жизнь. В этой книге, где он описывает, какое видение посетило его и вызвало к жизни каждую новую песню, он вспоминает всех, даже вшивеньких гитаристов и саксофонистов, с которыми встречался в последующие года, а меня в книге почему-то нет.

В: Почему?

Л: Потому что мои отношения с ним были отношениями старшего товарища и юного последователя. Он моложе меня на 3 или на 4 года. Это были отношения любви и ненависти, и я думаю, Джордж до сих пор смотрит на меня осуждающе, как на папу, который ушел из дома, бросив семью. Вряд ли он согласится с этим, но так чувствую я. Я обиделся. Не хочу показаться эгоманьяком, но, когда мы начинали, он был моим учеником, последователем. Когда Пол и Джордж еще ходили в школу, я уже был студентом художественного колледжа. Между школьником и студентом - огромная пропасть, а я уже был студентом, имел половые связи, уже пил и делал прочие нехорошие вещи. Когда Джордж был маленьким, он ходил за нами по пятам - за мной с Синтией, она потом стала моей женой. Мы выходили из колледжа - и он тут, как тут, вертится у входа, как сейчас эти ребята из "Дакоты".

Я помню тот день, когда он зашел и попросил помочь ему с Taxman. Это одна из его лучших песен. Я подкинул ему несколько строчек - этого он и просил. Он пришел ко мне, а ни к Полу, потому что Пол не стал бы помогать. Мне не хотелось делать этого. Мало, что ли, у меня своих забот - с моими песнями и с половскими? Но я любил Джорджа и не хотел его обижать, и поэтому, когда он пришел ко мне в тот день и сказал :"Поможешь мне с этой песней?", я прикусил язык и сказал :"Ладно".Я пожалел его, до этого все время были Джон и Пол, а ему не было места, потому что раньше он мало писал сам. Как певцу, мы давали ему один трэк на каждом альбоме. Вы в этом легко убедитесь, прослушая первые альбомы Битлз в английских вариантах. Песни, которые принадлежали ему и Ринго, я отбирал из моего танцзального репертуара. Оттуда я их сам выбирал - те, что легче петь. В общем, я недоволен книгой Джорджа. Но не пойми меня неправильно. Я все еще люблю этих ребят. Битлов нет, но Джон, Пол, Джордж и Ринго продолжают делать свое дело.

В: Все четверо битлов участвовали в записи песни, которую ты написал для Ринго в 1973 году. Так?

Л: Да, это была моя I'm the Greatest. Разумеется, это знаменитая фраза Мухамеда Али. Она была идеальной для Ринго. Если бы ее произнес я ("я самый великий"), к этому бы отнеслись бы очень серьезно. А Ринго - пусть поет - это только всех позабавит.

В: Тебе понравилось снова играть с Джорджем и Ринго?

Л: Да. Не понравилось только то, что Джордж и Били Престон стали все время приставать: "Давай создадим группу". Я чувствовал себя неловко. Джордж радовался, атмосфера в студии была очень хорошей, но ведь я был с Йоко, ты знаешь. Просто мы сделали перерыв в своей работе. И они полагали, что я могу быть в мужской группе без Йоко! Они все еще так думали...

В: Чтобы покончить с твоей любимой темой - как насчет того предложения, чтобы все четверо отложили в сторону личные чувства, собрались вместе и дали грандиозный благотворительный концерт?

Л: Я не хочу связываться ни с какой благотворительностью. Я уже и так наделал много благ.

В: Почему не хочешь связываться?

Л: Потому что это всегда обдираловка. В последний раз ради денег я играл в 66-м, на последнем концерте Битлз. Все остальные концерты, которые мы давали с Йоко, были благотворительные, кроме Торонто, где был фестиваль возрождения рок-н-ролла. Так вот, все эти концерты были либо фиаско, либо обдираловкой. Поэтому мы сейчас сами даем деньги тому, кому считаем нужным. Ты знаешь, что такое "десятина"?

В: Это, когда определенный процент дохода отчисляется на благотворительные цели.

Л: Правильно. Я делаю это честным образом. Я не хочу попасть в сети этого бизнеса и спасать мир со сцены. Такие шоу всегда оказываются неудачными и артист не может там блеснуть.

В: А как насчет того Бангладешского концерта, который давал Джордж и другие люди, такие как Дилан?

Л: Бангладеш - это кака.

В: Ты имеешь ввиду - из-за вопросов, которые он вызвал: куда ушли деньги?

Л: Да, из-за этого? Даже сейчас это еще не до конца ясно. Спросите у матери (Йоко), она знает всю подноготную этого дела, а все вы, кто читает это интервью, прошу вас не присылайте нам писем с просьбами вроде таких: "Приходите и спасите индейцев, спасите черных ветеранов войны". Если я хочу кого-то спасти, я помогу ему посредством 10% отчисленных от наших доходов.

В: Но все равно это не может сравниться с тем, что предложил один антрепренер, Сид Бернстайн. Он сказал, что если вы дадите хотя бы один концерт, который будет транслироваться по ТВ на весь мир - то за один только вечер можно было бы выручить 200 млн.долларов.

Л: Ну, это рекламный трюк Сида Бернстайна с шоубизнесевским размахом, еврейской слащавой сентиментальностью, со слезами и припаданием на одно колено. Это в духе Эла Джольсона. Я это не принимаю.

В: Однако, это факт: 200 миллионов для какой-то бедной южно-американской страны...

Л: Почему люди хотят, чтобы Битлз дали Южной Америке 200 млн? Знаешь, Америка отдала уже миллиарды в такие места. Но толку никакого. Ну, съедят они это блюдо, а что дальше? Все это ходит по замкнутому кругу. 200 миллионов съедены - что дальше? Их хватит всего на один день. Деньги можно давать до бесконечности, но это значит сыпать их в бездонную бочку. Сначала Перу, затем Гарлем, потом Англия и т.д. В таком случае нам придется посвятить остаток своей жизни одному концертному турне по всему миру, а я к этому не готов. Во всяком случае, в этой жизни.

(Йоко Оно присоединяется к разговору)

В: О вашем состоянии. "Нью-Йорк Пост" недавно писала, что ваше состояние свыше 150 млн.долларов, и что вы признаете эту цифру верной.

Л: Мы никогда ничего не признавали.

В: Но "Пост" утверждает, что вы признавали.

Л: Что там она утверждает? Да, ладно, мы богаты, ну и что?

В: Вопрос такой: как это согласуется с вашими политическими взглядами? Ведь вы считаетесь социалистами?

Л: В Англии у вас есть только два выбора: или вы за рабочее движение, или вы за капитализм. Либо вы примкнете к правому крылу- если принадлежите к тому классу, к которому я сейчас принадлежу, - либо вы становитесь "инстинктивным" социалистом, которым я в свое время был. Это значит, что все, что вы за то, чтобы государство охраняло ваше здоровье, заботилось о ваших вставных зубах и все такое прочее. Но помимо этого, я еще работал за деньги и хотел быть богатым. Ну так что же? Если это парадокс тогда я - социалист. Но я - ни то, ни другое. Я всегда чувствовал свою вину за то, что я богат. Вот почему я терял деньги, раздавая их направо и налево или позволяя так называемым менеджерам одурачивать меня.

В: Каковы бы ни были твои политические взгляды, ты хорошо играешь роль капиталиста, вкладывая свои битловские гонорары в недвижимую собственность, в домашний скот...

О: Да, мы еще живем в капиталистическом мире, этого нельзя отрицать. Я считаю так: чтобы выжить в этом мире и переделать его, надо сначала о себе позаботиться. Надо самом выжить. Я, бывало, говорила себе: ты - единственная социалистка из всех жителей этого дома (Смеется). У меня нет ни гроша. Все это принадлежит Джону, так что, я, что называется, чиста. Но я пользовалась его деньгами, поэтому лицемерие тут было, конечно. Раньше я думала, что деньги - это нечто неприличное, что власть денег внутри системы. В 60-е многие ушли в подполье, кидали бомбы и занимались другими актами насилия. Но это не верный путь. Чтобы изменить систему, нужны деньги. Даже, чтобы стать мэром города, и то нужны деньги.

В: В какой степени вы позволяете себе быть втянутыми в эту игру?


О: Есть предел. Он, вероятно, параллелен уровню нашей безопасности, Вы понимаете, о чем я говорю? Я имею в виду уверенность в будущем, которая включает в себя также эмоциональный уровень.

В: Этот уровень уже достигнут?

О: Еще нет. Я не знаю. Может быть.

В: Даже со 150 миллионами? Это точная цифра?

О: Я не знаю, сколько у нас денег. Все это настолько сложно, что требуется 10 бухгалтеров, они будут работать 2 года и, может быть6 подсчитают, сколько у нас всего. Скажу так: сейчас мы чувствуем себя увереннее.

В: Каким образом вы выбирали, куда вкладывать деньги?

О: Чтобы делать деньги, нужно их тратить. Но, если вы собираетесь делать деньги, надо делать это с любовью. Я люблю древнеегипетское искусство, и стараюсь приобретать эти предметы не ради их стоимости, а ради их магической силы. Каждый такой предмет обладает определенной магической силой. Так и с домами. Я покупаю дома, которые любим, а не дома, про которые все говорят, что в них надо вкладывать капиталы.

В: Судя по газетам, вы скупаете все атлантические побережья.

О: Если бы вы увидели эти дома, вы бы все поняли. Да, это - объекты капиталовложений, но они становятся таковыми лишь когда вы их продаете. А мы не собираемся их продавать. Каждый такой дом исторический памятник. Они все великолепны.

В: Вы пользуетесь всей этой собственностью?

О: У людей есть возможность пойти в парк и бегать там. У нас с Джоном не было такой возможности. Поэтому, нам приходится создавать свои собственные парки.

В: Говорят у вас есть стадо молочных коров, которое оценивается в 60 млн.долларов. Может ли быть такое?

О: Не знаю. Я не счетовод. Для меня главное - это красота вещей, а не их стоимость.

Л: Я уехал с Шоном на уик-энд, а Йоко занялась делом: решила да продать одну корову. Мы не видели мать несколько дней. Вдруг я раскрываю газету и читаю, что она продала одну корову за четверть миллиона. Только Йоко могла продать корову так дорого. (Смех).

В: Для человека искусства ваша деловая хватка просто поразительна.

О: Я подхожу к таким вещам, как к шахматам. Обожаю шахматы. Я все стараюсь делать так, как будто я играю в шахматы. Не в "Монополию", а именно в шахматы. "Монополия" - игра более жизненная, шахматы - более концептуальная.

В: Джон, неужели тебе в самом деле нужны все эти дома по всей стране?

Л: Это хороший бизнес.

В: Объясни мне, зачем человеку 150 миллионов? Разве не хватило бы, скажем, 100 миллионов или даже одного?

Л: А что ты предлагаешь? Раздать все и ходить по улицам? Буддист говорит: "Избавьтесь от умственных владения". Уйдя от денег, от умственных владений не избавишься. Это как с Битлз: я не мог уйти от Битлз. Это владение все еще тащится следом за мной, правильно? Если я уйду от одного дома или от четырехсот домов, я все равно от этого не избавлюсь.

В: А каким же образом можно избавиться от этого?

Л: Чтобы избавиться от всего мусора, который был у меня в голове и влиял на образ моих мыслей и моей жизни, требуется время. Йоко много сделала в этом плане. Она показала мне, что я еще во власти этих "умственных владений". Я ушел физически, когда полюбил Йоко, а чтобы уйти также и умственно, понадобились последние 10 лет борьбы. Я всему научился у нее.

В: Ты говоришь, так, что можно подумать, будто ваши отношения - это отношения учителя и ученика.

Л: Так оно и есть. Это как раз то, чего люди не понимают. Она учитель, а я - ученик. Я знаменитый человек, про которого думают, что он все знает, но она - мой учитель, она научила меня всему, что я знаю. Она уже все знала, когда я ни черта не знал, когда я был человеком ниоткуда. Она мой Дон Хуан (ссылка на индейца, учителя Карлоса Кастанжды). А люди не понимают. Я женат на Доне Хуане, вот в чем беда. Дону Хуану не надо смеяться, не надо быть обворожительным. Дон Хуан просто есть. И ему безразлично, что вокруг него происходит.

В: Йоко, как тебе нравится роль учителя Джона?

О: До встречи со мной у него был свой жизненный опыт, которого у меня не было, так что, я тоже у него многому научилась. Это взаимный процесс: может быть все дело в том, что я сильный человек , во мне много женской силы. Женщины развивают в себе эту силу - в своих отношенях с мужчинами. В женщинах есть внутренняя мудрость, тогда как мужчины обладают мудростью другого рода: иметь дело с обществом - потому, что именно они его создали. Мужчины никогда не развивали в себе внутреннюю мудрость: у них просто не было времени. Поэтому, большинство мужчин опираются на женскую внутреннюю мудрость, хотят они в этом признаваться или нет.

В: Йоко - гуру Джона?

Л: Нет. У Дона Хуана нет последователей. Про него пишут в газетах, у него нет учеников-апостолов. Он никого не пытается обратить в свою верю.

В: Как она обучала тебя?

Л: Когда Дон Хуан говорил... когда Дон Оно говорил: "Убирайся прочь! Ты ничего не понимаешь!" - это было вроде ссылки в пустыню. А назад она меня не пускала, потому что я еще не был готов к этому. Я должен был сам с собой разобраться. А когда я был готов, она позволяла мне вернуться. Вот так я и живу.

В: Ты намекаешь на вашу размолвку?

Л: Да, в начале 70-х мы расстались. Она выгнала меня. Я вдруг оказался один на плоту посреди океана.

В: А что было дальше?

Л: Сначала я подумал: "Ура! Как это здорово!!! Опять заживу холостяцкой жизнью. Гип-гип ура!" Но однажды я проснулся и меня пронзила мысль: "Что такое со мной? Я хочу домой!" Но она не захотела принять меня обратно. Вот почему мы жили врозь полтора года, а не полгода. Мы часто разговаривали по телефону, и я, бывало, говорил: "Мне такая жизнь не нравится. Я все время нарываюсь на неприятности. Я хочу домой. Пожалуйста, прими меня обратно!" Но она отвечала: "Ты еще не готов к возвращению". Что мне оставалось делать? Возвращаться "назад к бутылке"?

В: Что она имела в виду, говоря, что ты еще не готов?

Л: У нее свои соображения - мистические ли, практические ли. Если она говорит, что еще не время- значит, еще не время.

В: А что значит "назад к бутылке"?

Л: Я пытался упрятать в бутылку то, что я чувствовал. Я был сам не свой. Это был потерянный уик-энд, длившийся полтора года. Никогда в жизни я столько не пил. Я хотел утопить себя в бутылке и проводил время о старшими пьяницами из нашего круга.

В: Такими как...?

Л: Такими как Гарри Нильсон, Бобби Кейс, Киф Мун. Нам было трудно остановиться. Мы губили себя. Наверно, Гарри все еще занимается тем же самым, бедняга - благослави тебя Господь, Гарри, где бы ты ни был - но я, клянусь Богом, я не мог жить так дальше, я должен был выбраться, потому что рано или поздно кто-то из нас умрет, только не знали, кто умрет первым. Бедняга Киф умер первым.

В: Зачем же вы вредили себе?

Л: Я был в разлуке с Йоко, поэтому. Я не мог этого вынести. У других были другие причины, но всех нас объединяла одна мысль: давайте утопимся вместе, покончим с собой, но сделаем это так Эрол Флинн - по-мужски. Сейчас мне неловко вспоминать об этом периоде, потому что я делал много глупостей, но, наверно, это было хорошим уроком.

В тот период я написал Notidy Loves You When You're Down (Никто тебя не любит, когда ты совсем опустился) - именно так я себя чувствовал тогда. Эта фраза отражает целый период моей жизни. Не знаю почему, но я всегда представляю себе, как эту вещь поет Фрэнк Синатра. Не знаю почему. Но в ней есть что-то синатровское. Фрэнк, ты слышишь меня? Хочешь хорошую песню? Вот она - бери! Там есть духовые и все остальное - это как раз для тебя. Только не проси меня быть ее продюсером.

В: Должно быть, к тому же периоду относятся и газетные сообщения, что Леннон бегает по городу с "тампаксом" на голове?

Л: Все эти сообщения были невероятно преувеличены. А дело было так. Мы сидели в ресторане и, как обычно, ничего не ели, а только пили. Когда я пошел в туалет пописать, я увидел там кипы "котексов",а не "тампаксов" ("котекс" - гигиеническая салфетка). Знаешь, старый трюк, когда прикладываешь монету ко лбу и она приклеивается? Я был малость под кайфом, я просто взял "котекс" и налепил его на голову. Я вышел из туалета - все заржали, салфетка слетела, а пресса все это раздула.

[ 1 ] 2 ]


Назад